На тонкой ниточке луна… - Валерий Леонидович Михайловский

свои цепкие корни. Как бы оно ни таилось, белым пухом припушившись, выдаст его карий глаз даже в самом темном углу. Содеянное зло непременно дождется своего часа, когда приходит расплата сполна… Но почему оно, оплаченное иногда жизнями невинных, проклинаемое и презираемое, возникает вновь и вновь? Так спрашивал себя Тэранго.

И тут же вспомнил о Сансане, о его напутственных словах: «Не знаю, увидимся ли еще, Тэранго. Не знаю, что ждет тебя впереди. Главное, чтобы люди добрые встречались. И знай, что у тебя есть друзья, и если еще раз за очками поедешь, то знай — двери моего дома всегда открыты, — Сансан широко улыбнулся. — Приедешь домой — пошамань и, если что-нибудь узнаешь о Зине, напиши. Ну а мы с Алевтиной будем ждать весточки, будем скучать и думать о тебе…» — тут его голос дрогнул. «Спасибо тебе, Сансан, за помощь оказанную. Ты спас меня… Я расскажу своим родственникам о таком замечательном человеке… А о Зинаиде напишу…» — Тэранго посмотрел в повлажневшие глаза Сансана…

— О Сансане вспомнил, — Тэранго вдруг встал.

— Сансан — хороший человек, — задумчиво произнес Захар.

X

Прижалось солнце к самой линии, граничащей с небом, по самой спине земли, по самому ягелю катится где-то там, далеко, на недоступных пастбищах, огненный шар — золотая нарта; не успевает за короткое время согреть землю. Длинные тени вытянулись от чумов в сторону морского берега, где обитают белые медведи, водятся жирные тюлени, где ледяные брызги от разбивающихся о камни волн уже сковались первыми морозами. Улетели перелетные птицы. Тихо и незаметно, без лишнего шума покинули пределы северной тундры утки, кулики. Гуси долго сбивались в бесчисленные стаи, выстраиваясь ровными рядами, и клин за клином отправлялись в дальний путь, оглашая тундру гортанным гоготанием. Последними из всех перелетных птиц отправились в сторону полуденного солнца гордые лебеди.

Наступила долгая тягучая тишина. Тундра покрылась снежной запорошью — тонкой до прозрачности. Еще не сравняло кочки, еще видна местами трава, еще легко ходить по снежной пороше без лыж. Радуются первому снегу дети. Мужчины стали деловитей: они часто поглядывают в сторону полуденного солнца, будто всматриваются в будущее, будто предугадывают предстоящее каслание, сопряженное с большими трудностями. Целыми днями они заняты починкой нарт, пополнением продуктовых запасов; приводят в порядок домашнюю утварь. Женщины складывают в мешки, в коробки ненужную летнюю одежду, посуду, детские игрушки; вечерами у керосиновых ламп чинят зимние малицы, кисы, детские теплые шубки. Все напоминает о приближающемся каслании на юг, к самой границе с тайгой.

Наступил месяц сырей — месяц гона, месяц хоров. Взволновалось стадо, захоркали быки, сошлись они в многочисленных поединках, заволновались важенки.

Подвигается время к началу нового сезона, сезона морозов, вьюг и долгой ночи. Сковало первым, еще непрочным льдом Большую реку, ждут мужчины, когда можно будет завести сети под тонкий лед, чтобы пополнить запасы жирной нельмой, прибавить свежей рыбы к уже добытой в месяц опавших листьев нгэрёй, когда в реку с моря зашло много омуля.

Стало больше забот и в чуме Аули. Сестра его все хлопочет вокруг чума, не сидится ей на месте: каждой мелочи нужно свое место определить, а то задует скоро снегом, потом ищи.

— Игрушки пособирала, — обращается она к Зинаиде, снимая меховые варежки. — Им сейчас не до игрушек — снежками бросаются. Потеплело — снег липкий стал. Твой-то старший весь мокрый.

— Ох и сорванцы! Ничего, пусть забавляются — обсушатся вечером, — соглашается Зина. — Надо бы их самих заставить игрушки собирать — пусть знают порядок, — привычно поглаживает округлившийся живот Зинаида.

Она приколола иголку в шитье, посмотрела благодарно на помощницу.

— Попробуй заставь. Ладно, я сама… Шевелится? — спрашивает Надьма и присаживается рядом с Зинаидой, поглядывая на живот.

— Не пойму никак: вроде нет, а порой кажется, будто шевельнется.

— Когда начнет ножками стучать, так не спутаешь. Значит, еще рано.

Закричали дети на улице, заплакала громко девочка.

— Довели все же до слез Альку, — Зинаида смотрит в сторону входа.

— Ох и сорванцы! — Надьма быстро вскакивает на ноги. — Я им сейчас всыплю, — бросает она на ходу и выскакивает на улицу.

Слышен ее звонкий, словно колокольчик, голос. Непонятные фразы долетают до слуха Зинаиды. Многие ненецкие слова она уже выучила, но, когда Надьма торопится, речь ее сливается в непонятную мешанину слов и просто бессмысленных звуков. Перестала плакать Айлю. Громко захохотали мальчишки: видимо, удалось убежать от Надьмы.

Зинаида отставила шитье, набрала в кастрюлю воды из бочки черпаком, поставила на буржуйку, подбросила дров. Сложила в воду приготовленное заранее мясо. Из картонного ящика, что стоял у входа, в котором всегда держалась прохлада, Зинаида извлекла две литровые банки с концентрированным борщом. По ее заказу привез продукты Аули. Список готовила Зинаида, и теперь у них появились банки с борщом, соленья и некоторые другие продукты, которых раньше никто из ненцев не закупал. Вечером приедет Аули. Он заказал борщ. Зинаида поставила банки на столик, протерла их чистой тряпочкой.

Поздно, очень поздно, ближе к полуночи, появились мужчины. Они привезли много рыбы. С мужчинами к Большой реке ездила на своей упряжке и мать Аули. Она помогала мужчинам рыбачить. Сейчас рук не хватает: Николай только вчера вернулся с полуденной стороны, с той стороны, где начинается граница тайги и тундры, куда собирались перегонять на зимние пастбища оленей; искал светлые сосновые боры, где ягеля достаточно, чтобы прокормиться стаду. Сегодня ему предстоит объехать оленье стадо, отогнать выхолощенных быков, чтобы не мешали гону. А то начнут мешаться только, устраивая драки с хорами, быками-производителями. Затянется время гона, а потом и месяц рождения оленят растянется, что для оленеводов нежелательно. Вот об этом только и разговоров между мужчинами. Не все понимает Зинаида — Аули переводит, что успевает. Должна же и жена знать все премудрости оленеводческие.

— Здравствуй, жена, любимая моя, — сказал Аули, заходя в чум.

Он припал на одно колено, приник своей косматой головой к животу Зинаиды. А она погладила его уже слегка седеющие космы, и разлилось приятное тепло в груди и по животу.

— Устал? — спрашивает она мужа. — Когда утром ушел? Я даже не слышала.

— Сейчас время такое — работы много. Рыбы поймали хорошо. Несколько нельм вот такущих попало. Давно такие не ловились. — Аули раскинул руки в стороны и в своем озорном порыве показался Зинаиде мальчишкой.

— Прямо таких? — передразнила его Зинаида.

— Да!!! — громко воскликнул Аули. — Моих рук даже не хватит — они больше, чем размах рук.

— Да верю, верю, — согласилась мягко Зинаида. — Мой руки, садись есть. А я