Музейная крыса - Игорь Гельбах

постоянно ели. Соня беспрерывно варила пельмени для Раскольникова, роль которого играл ее бывший муж Жора Распопов, позднее заслуживший скандальную известность блестящим исполнением роли мента-садиста в известном сериале «Когда качаются фонарики ночные».

Действующие лица беспрерывно поедали пельмени, запивая их водкой и чаем. Ели пельмени старуха-процентщица и ее сестра Лизавета, ел пельмени, набрасывая свое последнее письмо, Свидригайлов, ели пельмени Дуня и старик Мармеладов, закусывал водку пельмешкой гениальный Порфирий Петрович, ел пельмени и инспектор народных училищ в городе Симбирске Илья Ульянов, ел их и его сын Александр, готовивший покушение на царя.

По завершении спектакля публике предлагалось пройти в фойе театра и отведать включенные в стоимость билета порции пельменей одного из трех сортов: «Царских», «Симбирских» или «Ленинских» и, конечно, разлитую по рюмкам водку «Слезинка Достоевского», ранее известную под названием «Родная». Затем начиналось обсуждение спектакля с участием публики и занятых в спектакле актеров, режиссера и драматурга. При этом буфет продолжал торговать пельменями и водкой по низким ценам, что подталкивало зрителей ко второму, а то и третьему заходу. Спектакли эти с последующими обсуждениями получили с чьей-то легкой руки название «пельменных вечеров». По существу же, это была реализация простой идеи «театра-пельменной».

«Пельменные вечера» помогали театру удерживаться на плаву. И водку, и пельмени получали мы по очень хорошим ценам у Авдея Васильевича. Его пищевой комбинат производил пельмени из серой муки и из непонятно чего провернутого фарша. Но все это, увы, закончилось, когда недолечившегося у отца коммерсанта вытащили из петли, висевшей под самым потолком на пустом складе его комбината, откуда исчезли несколько тонн готовых к отправке в торговую сеть пельменей.

Началось следствие, были предположения, что смерть коммерсанта – дело рук его конкурентов. Следствие, однако, ни к каким определенным результатам не пришло. Пьесу же пришлось снять с репертуара по естественным причинам. Впрочем, изменения коснулись не только нашего репертуара, ибо через некоторое время Картуз нашел покровителей среди деятелей околорелигиозной среды, озабоченных воспитательной ролью театра. Пельмени с водкой ушли, появились другие пьесы – с медовухой и брусничным киселем. И что самое замечательное, произошло это не в последнюю очередь благодаря Катеньке Обломовой, которая под воздействием рассуждений Раскольникова крестилась в проруби на покрытой льдом Неве в ходе весьма публичной церемонии, фотографии с которой, не скрывавшие прелести Катеньки и внушительную бороду Картуза, попали в питерскую прессу и стали своебразным доказательством «новой духовности», постепенно приходящей на смену цинизму и неверию. О мумии своего предка Картуз более не вспоминал и, выпив, читал своим собутыльникам фрагменты из стихов И. Анненского с непременным упором на строфу:

Только камни нам дал чародей,

Да Неву буро-желтого цвета,

Да пустыни немых площадей,

Где казнили людей до рассвета.

События, произошедшие после смерти Авдея Васильевича, меня несколько отрезвили, и вибрирующий, изменчивый мир сцены, еще вчера увлекавший меня, начал казаться мне чужим, более того, я стал задумываться о том, что же мне следует делать дальше. С театром мои отношения постепенно затухли, но и ничто иное меня не заинтересовало, что-то вроде состояния депрессии, сродни зимней спячке, охватило меня. И пока я медленно расставался с привязанностью к театру, заново погружаясь в чтение книг и составление заметок о голландском морском пейзаже, несколько раз вспоминались мне рассуждения отца о пельменотерапии.

Неужели права была Агата, заметившая однажды, что в моем случае интерес к театру есть не что иное, как проявление подавленного Эдипова комплекса?

Глава двадцать седьмая. Мюнхен

Между тем сознанием моей матери постепенно овладевала идея переезда в Мюнхен, или, как она говорила, идея жизни на два города.

– Тебе стоит переехать в Мюнхен, ну хотя бы на время, – не раз говорила Нора матери. – Поживете за границей и тогда решите, как быть дальше… Такое уже не раз случалось в истории. Вам пора путешествовать и вообще пожить в свое удовольствие. Питерскую квартиру можно сдать, – продолжала фантазировать Нора, – ну а Коле, возможно, следовало бы снять небольшую квартирку и начать жить самому. К тому же в Мюнхене ты сможешь давать уроки сценического мастерства безумцам из Вольной драматической академии. В конце концов, можно открыть свою драматическую школу, а если отцу будет скучно, то психопаты разного рода найдутся и в Мюнхене, в том числе и среди «новых русских». Вы ведь знаете, сколько русских художников жили или гостили в этих краях. Пожалуйста, подумай об этом и о том, что ты оставляешь: театр, где ты служишь искусству за гроши. Прощальный вечер с букетами, поздравлениями и фальшивыми улыбками. Интервью на телевидении. А потом? Так не лучше ли уйти из театра сейчас, пока вы еще относительно молоды, неплохо себя чувствуете и можете начать новую жизнь?

Но отец мой никак не склонен был соглашаться с этой идеей. Правда, последняя поездка в Мюнхен и возвращение в темный и донельзя обшарпанный в те годы Питер заставили его задуматься. Утопающий в зелени и монументально-тяжеловесный, хотя и по-своему веселый и даже привольный в наши дни, Мюнхен казался ему противоположностью холодному, одетому в гранит и сырую крашеную штукатурку Питеру, выстроенному для обозрения из проезжающих экипажей. Отец, однако, продолжал колебаться, мотивируя свои сомнения присутствием неустранимых, как он говорил, связей новой Германии с недавним еще германским прошлым, чему мать несказанно удивлялась, пытаясь объяснить ему вслед за Норой, что новая Германия – это совсем уже не та Германия, которую он привык рассматривать как врага.

Что до меня, то мне трудно было сформулировать свое отношение к этому вопросу. Приехав в самом начале девяностых в Мюнхен к Норе и Дитеру, я побывал и у родителей Дитера в Грюневальде. Очень организованные, воспитанные, приветливые, но, как мне показалось, закрытые люди в целом приняли меня хорошо. Впрочем, я и не собирался спрашивать их о чем-либо, что могло бы касаться их прошлого. Разговор, однако, зашел о недавнем воссоединении Германии. Хозяева посетовали по поводу нового, связанного с объединением, налога.

– Но ведь вы хотели объединения, – заметил я. – И к тому же восточные немцы – ваши братья, не так ли?

Со мной согласились, но как-то очень уж сухо, и я почувствовал, что коснулся щекотливых вопросов, в обсуждении которых мне не следовало участвовать.

К счастью, Дитер не отличался подобной педантичностью, в его поведении и оценках привлекали меня какой-то почти русский размах и готовность выслушать собеседника.

– После войны мы голодали, – пояснил он позднее, – черный рынок и все такое. Они не могут забыть эти ужасы. Им кажется, что все это может рухнуть в один день. Они считают меня легкомысленным человеком, и хотя