Музейная крыса - Игорь Гельбах

Эмма ждала меня. После первых объятий и поцелуев я подхватил свою сумку и пакет с купленным в амстердамском дьюти-фри виски, и мы оказались на автомобильной стоянке, посреди густой южной ночи с ее недвижимым воздухом, профилями кипарисов и пальм, желтыми огнями и дотоле неведомыми сладковато-пьянящими перечными ароматами. Я поставил сумку и пакет в багажник ее «Субару», Эмма включила зажигание, вывела машину со стоянки, и мы поехали в сторону Тель-Авива.

– Ну как, досматривали тебя? Расспрашивали? – спросила Эмма.

– Конечно, – сказал я, – в Скипхоле мы беседовали с пограничниками в отдельном отсеке, вдали от всех остальных, нас очень внимательно расспрашивали о причине поездки, и мне пришлось рассказать о тебе.

– Битахон, – сказала Эмма, глядя на дорогу, – безопасность. В этом аэропорту террористы застрелили около тридцати человек.

– Знаю, – сказал я, – «Красные бригады». Мне пришлось пересказывать свою историю три раза: почему я прилетел из Скипхола, а не из Москвы, кто я и чем занимаюсь, даже показал им свою книжку. Думаю, мне поверили.

– О, тебя можно поздравить?

– Ну да, она наконец вышла, – сказал я.

– Хорошо, что ты привез ее!

– Да, и они прочли дарственную надпись. И тогда пришлось рассказать о тебе.

Она засмеялась.

– Ты правильно сделал, что не стал им врать с самого начала, иначе мог бы засыпаться.

– Я вообще стараюсь не врать, тем более на границе, – сказал я.

– Ну и что дальше? Что ты будешь с ней делать?

– Все как обычно. Постараюсь продать ее в Голливуд.

Эмма засмеялась тем смехом, который означал, что она спокойна и чему-то рада.

– Я несколько лет прилетала сюда каждую весну, с экспедицией, – рассказала она позднее. – И после того, как мы с тобой встречались в Амстердаме, прилетала почти каждый год. Мне нравится здесь. Правда, на холме, где мы копали, были только солнце и пыль. Но однажды, когда раскопки закончились, поскольку наступила зима, я уехала в Иерусалим, к знакомым. Там я задержалась – мне было интересно. Я подумала и решила снять квартирку. Зима была холодная, снежная, я сделала какие-то фотографии, а потом в одной галерее устроили выставку – ты знаешь, снег в Иерусалиме позволяет кое-что увидеть по-новому. Там ведь не праздничная зима, ничего в ней радостного нет, это суровая, насупленная зима, низкие облака, холод и снег, падающий на окружающие город горы, надгробия, кипарисы, монастыри, стены, кресты. Эту серию фотографий мне удалось продать «Нэшнл джиографик», и у меня появились деньги. Но в Иерусалиме я не удержалась: Восток для меня – это слишком. А потом меня потянуло к морю. Мне захотелось пожить у моря, вот не знаю отчего, а может, это и не надо объяснять… Отчего нам хочется жить у моря? От ощущения свободы и простора? В общем мне захотелось жить у моря… Ну, ты-то понимаешь. И чтобы был пляж. Ведь Средиземное море теплое, не то что в Калифорнии, где на море приятно смотреть, а плавать приходится в бассейне. Я подала заявление, получила израильское гражданство, взяла льготную ссуду в банке и вложила все, что заработала, в покупку старой, полуразрушенной квартиры в Яффо, на холме Андромеды. Знаешь, тут, в Яффо, тот самый греческий Персей взял да и отрубил голову Медузе, а Яффо – это пригород Тель-Авива – на холмах под голубым, нет, синим куполом неба, а внизу, в море, летом действительно много медуз, но они уходят на Девятое ава, в день гибели иерусалимского храма. Тут все очень густо, – смеялась она, – квартиру эту надо перестраивать и ремонтировать, я уже начала что-то делать, и это займет несколько лет, но зато здесь есть море, старая крепость, построенные из желтого камня кривые торговые ряды и блошиный рынок с кинжалами, украшениями, сосудами и вуалями. При желании ты можешь отыскать там покрывала, которые сбрасывала Саломея.

– Ну вот ты и проговорилась, – сказал я. – Саломея – это ты о себе? Когда ты встаешь по утрам и пляшешь, разве это не танец семи покрывал? У тебя даже тембр голоса становится ниже…

– Нет, это еще не настоящий танец семи покрывал, – ответила Эмма, – это только репетиция… А танцую я до тех пор, пока не вскипит кофе… Свежий кофе, сыр, маслины и йогурт… Как ты на это смотришь?

– Кефир, – сказал я, – не йогурт, а кефир. И еще я бы съел яичницу с беконом – что-то вроде плотного английского завтрака. И еще финики. Кофе с финиками – моя мечта.

– Мотек, ты в Израиле, о каком беконе ты говоришь?

– Мотек? Что это?

– Это значит сладкий, милый.

– Ага, и ты уже знаешь, как это сказать на иврите?

– Это слово знают здесь все, – засмеялась Эмма.

– А что это за желтая полоса над морем, на горизонте? – спросил я, когда мы вышли на веранду.

– Это хамсин. Ветер из пустыни. Он несет сухость и пыль. И приходит пятьдесят раз в году. Но зимой это может быть даже приятно. Нет, не пыль, а теплый сухой воздух. Надо не забыть полить цветы.

Это была старая полуразвалившаяся квартира в доме, где на каждом этаже находилось несколько студий. Принадлежали они самым разным людям: кто-то считал себя художником, кто-то писателем, интеллектуалом, кто-то просто любил покурить травку в хорошей компании.

– Понимаешь, я хочу создать свою студию, чтоб жить, работать и, может быть, еще и преподавать. Знаешь, жизнь меня кое-чему научила: у меня есть бизнес-план, и я хочу его осуществить, не знаю только, как это все случилось, как я дошла до жизни такой. Я, честно говоря, сама не ожидала этого от себя, понимаешь, от себя я этого не ожидала. Это, наверное, ощущение свободы, того, что ты можешь вот так просто все взять и сменить, как платье, как грим, именно это ощущение увлекло меня… Конечно, это займет несколько лет, а пока я буду продолжать приезжать сюда с экспедицией – по крайней мере, я на это надеюсь… Ну а зиму буду проводить с сыном в Калифорнии… А потом окончательно перееду сюда и буду уезжать в Калифонию на пик лета, там не так жарко.

Помню, я огляделся. Стены уходили вверх, каменные, из желтого слоистого ракушечника, до потолка было метров пять, в этой квартире можно было летать, не только танцевать танец семи покрывал. Все было живое: горшки с цветами и кактусами, крики на улицах, суета и лавки внизу, шумящая толпа, строящиеся дома и – главное – синяя полоса моря и берег, куда вышел Иона из чрева кита. Но, боже, как далеко все это было от Питера, гораздо дальше,