Музейная крыса - Игорь Гельбах

с Эммой, вне этого домика я не мог. Не знаю, как и каким образом видела всю эту ситуацию сама Эмма, не знаю, чем я был для нее, мостом ли в прошлое или каким-то восполнением того, что ей не удалось обрести, уехав из Питера, а может быть, иногда думал я, ничего, в сущности, и не изменилось с тех пор, как она сказала мне, что я так же одинок, как она…

Как бы то ни было, но с течением времени я постепенно пришел к мысли о том, что мне следовало уйти, затеряться где-то вдали, выскользнуть из ее жизни и дать ей возможность самой выстроить свою жизнь согласно ее собственному разумению. Не скажу, что она этого не понимала, она, я уверен, понимала все и лучше, и тоньше, и, наверное, сильнее и глубже меня ощущала и переживала все это, но, по-видимому, решила дождаться того момента, когда я сам осознаю наступление иных времен.

К тому же мне не раз приходило в голову, что время, данное нам, постепенно подошло к концу и даже истекло, как истекает выделенное надзирателями тюрьмы время на свидание с заключенным, как приходит к концу время юности, а затем заканчивается пора зрелости и наступает зима и чье-то время движется к собственному окончанию или обрыву…

2

Не знаю, как долго продолжались бы еще мои отношения с Эммой, если бы подругой моей в определенный момент не стала Ася.

Встретил я ее в Эрмитаже, в отделе английской гравюры, куда пришел за консультацией. Она сидела за письменным столом с включенной несмотря на светлый день лампой под зеленым плафоном. Когда я подошел к ней и представился, она посмотрела на меня внимательно и, как мне показалось, не без интереса. Так обычно смотрят на человека, когда пытаются сопоставить свои впечатления от встречи с ним вживую от впечатлений, возникших после разговора о нем.

Меня сразу привлекло исходившее от нее ощущение спокойствия, оно словно бы передалось мне, как только она неспешно встала из-за стола и протянула мне руку.

– Анастасия Ильинична. Можно называть меня просто Анастасия, – сказала она.

Когда я предложил ей спуститься в буфет и обсудить интересующие меня вопросы за кофе, она легко поднялась из-за заваленного книгами стола и поправила волосы.

– Это довольно долгий разговор, – пояснил я, – там нам будет удобнее, и мы никому не помешаем. Дело в том, что я пишу статью для сборника, который выходит под редакцией Ильи Ильича, и мне надо прояснить кое-какие вопросы, связанные с датировкой.

– Да, папа звонил мне и рассказал о цели вашего визита, и я готова помочь вам, чем смогу.

– А я и не знал, что вы дочь Ильи Ильича, – сообщил я. – Хотя это, конечно же, ничего не меняет. И даже наоборот, мне приятно познакомиться с вами.

Разговор наш шел непринужденно и через некоторое время уклонился от тем, связанных с английскими гравюрами. Выяснилось, что есть у нас и общие интересы, и общие знакомые.

Итак, родилась Анастасия в «эрмитажной» семье, история которой интересна сама по себе, и следовала намеченному ее родителями пути. Жила она с родителями и трехлетней дочерью поблизости от Старо-Никольского моста, на Садовой.

– Но как же я сразу не понял, чья вы дочь? – повторил я бессмысленный вопрос все еще под впечатлением от ее объяснений, связанных с датировками.

– Вы же знаете, как это бывает у женщин с фамилиями, – сказала она. – Начинала я работать под фамилией бывшего мужа и ношу ее по сию пору – слишком много хлопот с переменой документов, я уже однажды прошла через это, когда была студенткой. Но и тогда я не носила фамилию отца, а получила паспорт на фамилию матери. Мне было шестнадцать лет, я пришла в милицию, заполнила анкеты. Начальник паспортного стола вызвал меня к себе и сказал: «Деточка, зачем ты портишь себе жизнь? У тебя мама русская, вот и запишись на ее фамилию. Поверь мне, я знаю жизнь, так будет лучше. Легче с работой будет и вообще. Ты и отцу своему этим поможешь». И знаете, я решила последовать его совету. Он был вполне вменяемый, воспитанный человек, не дикарь и не антисемит. И вот так я и живу, – улыбнулась она. – Это меня, кстати, по паспорту, официально зовут Анастасия, а называют все – Ася.

– Значит, официально Анастасия Ильинична, а для друзей – Ася. Ася, а не Настя. А можно спросить?

– О чем?

– А имя ваше – это о воскресении или как бы выражение чьих-то монархических симпатий? – полюбопытствовал я.

– По-моему, все вместе, – сказала Ася. – Послушали бы вы мою мать. Она монархистка, православная. Многое ненавидит, а отца обожала и обожает.

Спокойные серые глаза, тронутое загаром лицо северного типа и светлые, с рыжинкой волосы, тонкий нос с легкой горбинкой, элемент иронии в интонации и мягкий, чуть тремолирующий голос сразу очаровали меня. Почти ничто во внешности Аси не напоминало об Илье Ильиче, разве что взгляд, глаза, содержавшие все тот же вопрос, который запечатлен был во всем облике Ильи Ильича, сумевшего покорить когда-то мать Аси, Надежду Николаевну.

Уже распрощавшись с дочерью Ильи Ильича, вспомнил я «Портрет женщины» работы Лукаса Кранаха Старшего, выполненный в 1526 году.

Заметил я его еще в юности, когда впервые попал в пустые залы немецкой живописи в Эрмитаже.

Свет падает на портрет молодой рыжеволосой женщины из окна, выходящего на Дворцовую площадь. Она стоит у полузавешенного плотной занавесью окна в одной из комнат замка у голубого озера и смотрит не на зрителя, а чуть в сторону. Кисти рук ее соединены необычным образом – так, словно она левша, что выглядит грациозно и одновременно несколько вычурно, вследствие чего взгляд зрителя постоянно возвращается к сплетению рук, а от них к розовато-золотистому лицу со слегка раскосыми, словно у горностая, глазами и небольшому выразительному рту.

3

Много позднее мать Аси рассказала мне, что влюбилась в будущего мужа еще в бытность свою студенткой, когда Илья Ильич впервые предстал перед ней в роли молодого и вдохновенного певца родившегося когда-то в Голландии жанра – марины, морского пейзажа.

– Представьте себе, Коля, – рассказала она, – появляется наш новый лектор и начинает свою первую лекцию с того, что читает нам Пушкина, «Арион»: «Нас было много на челне…» Казалось бы, со школьных лет знакомые стихи, но вот когда прочитал он:

И ризу влажную мою

Сушу на солнце под скалою… —

мне показалось вдруг, что это я, в мокром платье, вылезла на берег и пытаюсь просохнуть… А слова «и ризу влажную мою»