По линии матери - Александр Снегирев

P. S.

В приложении № 35 к постановлению Совмина СССР от 29.09.59 года за № 1135, в частности, было записано: “…разработать документацию и изготовить автомат для расфасовки сушёных дрожжей в пакеты из термосклеивающейся пленки развесом 15–20 грамм, производительностью 0,5 тонн в смену”. При размножении этого приложения кто-то по ошибке записал вместо 15–20 грамм – 150–250 грамм, но я-то знал, что автомат нужен для расфасовки сушёных дрожжей именно 15–20 грамм. Эту ошибку нужно было исправить, но никто не хотел этого сделать, а мы не могли разрабатывать такого автомата, да и заказчика на него не было. Так и спустили этот вопрос на тормозах, и никто за это не спросил.

Правила Терехова

Придёт Никола[131], и придёт с ним тепло.

Сенокос и уборка сена – это самая хорошая, самая весёлая, сплачивающая народ общественная работа.

На колёсах или не доездишь две недели до Покрова[132], или переездишь две недели.

Войдёшь к соседу в хату, не снимешь шапку и не скажешь “здравствуйте” – бог накажет, в хате, где висят иконы, будешь свистеть – бог накажет, будешь сидеть на столе, на котором принимается пища, – бог накажет, бросишь кусок хлеба на землю – бог накажет.

Сегодня ты жив, а завтра можешь быть трупом, и тебя могут приспосабливать для НП или для строительства юрты.

Наиболее эффективным оружием в борьбе с тяжёлыми танками (стрельбой прямой наводкой с расстояния четыреста-пятьсот метров) является 122-миллиметровая гаубица.

Зачем иметь десять техников с окладом по сто рублей, если можно иметь пять техников, но платить им по двести.

Если рабочий внешне аккуратный, побрит, в чистой спецовке, у этого рабочего всегда порядок на рабочем месте, станок всегда в порядке, а самое главное – этот рабочий работает высокопроизводительно и качественно.

Послесловие

Терехов – настоящий самородок, и в писательском смысле тоже. Судьба забросила его внутрь легендарной битвы, он не только выжил, сохранил имена сослуживцев, названия населённых пунктов и номера тактических высот, но и осмелился, не поленился на старости лет засесть за пишущую машинку. Бесхитростность языка и одновременная попытка придерживаться некоего собирательного литературного стиля, противоречивость размышлений и острая память порождают череду выразительных личностей внутри невероятной эпохи. Естественно и подлинно описаны локальные кровожадные эпизоды Гражданской войны, разграбление помещичьей усадьбы, раздел земли. Наглядно показан плановый характер и советской экономики, и репрессий, когда стояла задача не найти преступников, а назначить преступниками требуемое количество коллег. Интересны не только приведённые факты, но и недосказанности. Священник Алексей Тебеньков, спасший от казни старшего брата Фёдора Ивановича, описан наидостойнейшим человеком, который, однако, в силу своего сана “враг советской власти”. Что стоит за этим кратким выводом, можно только гадать. У истории освобождённых в Сталинграде пленных советских зенитчиц тоже открытый зловещий финал: “накормлены и на машинах куда-то отправлены”. Зная трагические судьбы бывших пленных, нетрудно предположить, куда именно были отправлены зенитчицы. Цена победному донесению на любой войне предъявлена в сцене, когда полковник Накаидзе рапортует о выполненной боевой задаче, а “майоришка” Терехов доказывает обратное. Заметная нестыковка есть и в словах самого Терехова о гибели комиссара Езовских: сначала Терехов сообщает, что комиссар погиб от пули снайпера, и буквально через несколько строк упоминает артобстрел. Старший лейтенант Пинчук, согласно Терехову, был убит днём 1 января (дата, которую трудно перепутать с любой другой), а по официальным данным это случилось на пять дней раньше. Поимка сына Розенберга тоже противоречит официальным историческим сведениям. Но самые, наверное, знаковые противоречия – нравственные: вспоминая о коллективизации, Терехов рассуждает, что, не уедь он из деревни учиться, сам бы попал под несправедливые репрессии, и рядом подробно описывает ночь одобренного властями ограбления состоятельных жителей Новочеркасска, в которой с большим задором участвовал лично.

Особняком стоят два разговора Терехова с пленными германскими артиллеристами. Недавние враги общаются с интересом, не без взаимного уважения. Отчётлив контраст с поведением тыловых командировочных полковников, расстреливающих пленных, чтобы “отличиться”. Трудно не обратить внимание на весьма отдалённое, но всё же родство спора Терехова с разведчиком-артиллеристом со спором комиссара Мостовского с комендантом Лиссом в романе “Жизнь и судьба”, спором Ауэ с Правдиным в “Благоволительницах”. Ни Гроссмана, ни тем более Литтелла Терехов читать не мог, эта рифма жизни отдельного человека с большой литературой лишний раз доказывает экзистенциальный, архетипический масштаб описываемых событий. Доказывает, что жизнь – это литература.

Хищение деревянных обрезков на горьковском заводе, “разгрузка” эшелонов торфа и соли, обувные “халтуры” рабочих лучше любых исследований и статистики показывают общую нищету и нерациональное управление страной в послевоенный период. Ярко, почти по-булгаковски, описаны воровство, кумовство и пьянство на болшевском заводе. Дионисийская картина пасхального веселья в цехах в совокупности с фактами пропажи громадных сумм из бухгалтерии совершенно не соответствует стереотипу о едва не казарменном порядке, якобы повсеместно царившем в те годы. Живописуя сеть коррупционных связей, тянущихся от болшевского завода на самый верх, Терехов прямо говорит: “волос на голове становится дыбом”, “на фронте передо мной был враг открытый, а тут тоже враг, и что я мог с ним сделать?”. Невольно он рисует угасание революционной, а затем патриотической энергии, смены их беспомощностью, вялостью, халтурой, бардаком, интригами.

Записи Терехова представляют обширный, местами избыточный текст, надеемся, что в результате просеиваний все эти удивительные и рутинные нюансы эпохи, иногда совпадающие, а иногда расходящиеся с официальными документами, события, которые невозможно ни подтвердить, ни опровергнуть, всё это собирается в особенную пульсирующую реальность без жёстких моральных и временны́х рамок. Названия рек и населённых пунктов, где воевал Терехов, и теперь фигурируют в военных новостях. Судьбы верного коня по кличке Орёл и трофейного пса, привязавшегося к Фёдору Ивановичу и легкомысленно подаренного им маршалу, не дают покоя. Оживлённая из осколков эпоха не желает чинно украшать музейную витрину – скалится, урчит, разрушает личные границы, погружает в себя, и мы, подобно Терехову, вдруг сворачиваем в колючие кусты и продираемся невесть куда и зачем.

Эпилог

Услышана ли партия каждого покойника в нашем оркестре, получилось ли рассказать, как всё было на самом деле, следуя принципу великого историка Леопольда фон Ранке[133]? Мы видим разветвлённую кровеносную систему, крепко укоренённую в отечественной и мировой истории. Чем дальше простираются капилляры, чем более извилистыми они становятся, тем острее мы ощущаем себя не одинокими пылинками в негостеприимной бесконечности, а полноправными потомками громадного, с одной стороны, бренного, с другой – неподвластного времени организма. Не надо быть высоколобым читателем, чтобы обнаружить закон тотальной, всепронизывающей взаимосвязи.