По линии матери - Александр Снегирев

во втором часу, я ехал домой обедать. Только собрался ехать, входят в кабинет секретарь парткома и председатель завкома, видят, что я собираюсь на обед, говорят: “Фёдор Иванович, завод весь пьяный”. Я сказал, что 1 апреля прошло давно, а они повторяют, что все рабочие на заводе пьяные, и пригласили меня пойти по цехам. Входим в механический цех: никто не работает, гармонист с гармоникой в руках сидит на ящике и играет “Барыню”, женщины, девушки, молодые парни кружатся в общем хороводе, притоптывают, присвистывают. И никакого внимания на вошедших. Я понял опасность создавшегося положения и приказал начальнику цеха всё обесточить, никого не допускать до работы, собрать группу трезвых рабочих и выпроводить с завода всех пьяных. Такая картина была в сборочном цехе, в котельном ещё допивали и начинали запевать, а когда мы вошли в литейный цех, рабочие стали лезть христосоваться.

[Я] приказал составить список самых заядлых выпивох. Отобрали что-то более шестидесяти человек, на которых я приказал оформить дела и передать в суд. Было осуждено более тридцати человек к принудительным работам от шести месяцев до года с удержанием до 25 процентов заработной платы. Суд судом, а что же дальше? Пришлось пойти на квартиры к рабочим, ознакомиться с их жизнью. Впечатления от этого посещения самые удручающие. Я решил собрать заядлых выпивох и заявить им, что заработную плату на руки выдавать не будут, а будут выдавать [тем], кому они поручат из своих ближайших родственников. Тут же, конечно, мне был дан “бой”, а назавтра я уже имел звонок из ЦК <проф>союза, что я занимаюсь самоуправством. Но я твёрдо проводил своё решение, с большими потугами и со скрипом стали поступать заявления от выпивох с указанием, кому они поручают получать свою заработную плату. После чего пришлось собрать тех, кому поручалось получать заработную плату своих кормильцев, и с ними провести разъяснительную работу. Дано было указание начальникам цехов, чтобы они провели собрания и сказали, чтобы таким-то товарищам взаймы денег никто не давал. За день или два до первой получки эти товарищи пошли ко мне с заявлениями с просьбой дать 10 [или хотя бы] 5 рублей, мотивируя: “Товарищи же с получки пойдут выпивать, а как же мне?” Пришлось набираться терпения, объяснять, разъяснять, что они дома выпьют, жёны или родители уже приготовили. “Но всё это не то, вот с товарищами нужно выпить!” В дни получки я уезжал в министерство или в главк, подальше с глаз долой. А потом эта болезнь стала потихоньку затихать, и всё вошло в нормальную колею.

Отдельных рабочих посылали лечиться от алкоголя. В частности, слесаря-сборщика Сафонова. Он участник Великой Отечественной войны, офицер в отставке, имел золотые руки, но когда запивал, то пропивал всё с себя. Я его вызвал и поинтересовался: каковы же результаты лечения? И вот что он мне рассказал: его поместили в одну палату с народным артистом Лемешевым[125] и сыном Булганина[126], майором, и как же они лечились? Они давали уборщице деньги, она им приносила два-три литра водки, они закрывали палату на ключ, спокойно распивали эту водку.

Во время майских торжеств [1949 года] в посёлке собирается демонстрация завода, текстильных фабрик и некоторых поселковых учреждений, проводится митинг, после чего расходятся по домам. После митинга я иду домой, меня окружают рабочие завода и говорят, что по случаю праздника нужно выпить. Я им отвечаю: придёте домой и каждый со своей семьёй будете отмечать этот праздник, а они мне говорят, что это само собой понятно, а вот я должен им положить на бочку сотняшку. Я воспринял это за шутку, а оказывается, это всерьёз, и мне приводят пример, что вот, мол, Ударов на майские и ноябрьские праздники клал по сотенной на бочку, вот, мол, это директор. Пришлось вести разъяснительную работу, что я не старый хозяин, своих денег – сотню – положить на бочку не могу, я не настолько богат, а из государственного кармана я на это не имею права, да и государственный карман – ведь это наш общий карман, как же мы можем вот так его растранжиривать? Была проведена целая лекция и затрачено время больше, чем на всю демонстрацию и проведение митинга, но, кажется, то время не пропало даром. Пришлось рассказать и об Ударове, как он скрывал у себя на квартире преступника Мухина, который растратил более 250 тысяч рублей их же денег. Конечно, всё это [стало] известно на второй же день Ударову. Спустя несколько дней после майских праздников вошла секретарь и говорит, что пришли два милиционера и просят, чтобы я их принял. Милиционеры вошли и спрашивают: знаю ли я, что на заводе занимаются самогоноварением? При таком вопросе я готов был показать им на дверь, я готов был что угодно услышать, но только не это. Милиционеры спокойно говорят: “Товарищ директор, пойдёмте, мы вам покажем”. Выходим из конторы, и они меня ведут по направлению пожарного депо, оно было расположено позади всех цехов на самом берегу реки Клязьма. Входим в депо, и действительно стоит аппарат и курится самогон. Первым моим действием было: отстранить нач. депо от должности и отдать под суд, это событие стало известно в тот же день всему заводу. В конце рабочего дня ко мне пришла зам. нач. прессового цеха, уже пожилая женщина, старая коммунистка, и говорит, что я очень жестоко поступил с нач. пожарного депо, что дело, мол, не в нём, а всё дело в председателе завкома Разорёнове, он опоил всех на заводе, и в дни получки и вне этих дней мы, мол, ежедневно должны были ставить ему как минимум пол-литра, а то и больше, и вот мы решили варить самогон; и что массовая пьянка на Пасху – дело рук Разорёнова.

Звоню Разорёнову, его уже нет, [уехал] он жил в Москве, а может быть, [был] где-то на выпивке. Его вообще редко можно было видеть на заводе. Это был действительно пьяница и окончательно морально разложившийся человек. Я спрашиваю: а как же его избрали предзавкома? – и получил ответ: так вот, мол, и избрали, ведь рекомендовал-то его ЦК <проф>союза. С первого нашего знакомства Разорёнов мне крайне не понравился. Вскорости после моего приезда состоялось отчётно-выборное партийное собрание. После собрания Разорёнов приглашает нас зайти в кабинет зав. клубом. Заходим, и вот картина: на столе два литра водки и всякая закуска. Я был поставлен в крайне неловкое положение: во-первых, что это за обмывание и за чей счёт, во-вторых, я не пью. Отказаться и уйти нетактично, когда секретарь горкома