Урок предательства - Ляля Прах

о том, что любовь – странная вещь. О ней написаны миллионы книг, и в каждой – свой ответ. Но я не читал ни одной, где ответ был бы таким: любовь – это когда ты позволяешь другому уйти. Не потому, что не хочешь удержать. А потому, что удержать – значит уничтожить.

Я отпустил ее. Впервые в жизни я отпустил то, что было мне дороже всего. И это – единственное, что я когда-либо делал не ради себя.

Вапоретто ушел. Лагуна потемнела. Фонари дрожали на воде длинными желтыми полосами. Я встал, поправил пиджак и пошел к причалу.

Через несколько часов я буду в самолете. Еще через сутки – в пустыне, под землей, в бетонной капсуле, где меня ждут чертежи, реакторы и трава, которая вырастет через год. Я буду работать. Я буду строить. Я буду делать то, что умею лучше всего, – превращать пустоту в порядок. И никто не узнает, что внутри у меня что-то сломалось. Просто перестало работать. Как механизм, из которого вынули деталь. Не самую важную – ту, без которой все остальное продолжает двигаться. Но с тихим, почти неслышным скрежетом, который не заглушить ничем.

Она никогда не узнает. И это правильно. Потому что если бы она узнала – если бы я хоть словом, хоть жестом дал ей понять, чего мне стоило отпустить ее, – это было бы продолжением. Я снова сделал бы ее ответственной за то, что происходит внутри меня. Снова превратил бы ее в функцию – теперь уже в функцию утешения, прощения, понимания. А она не функция. Она никогда ею не была.

Я не могу стать другим. Я могу только не трогать тех, кто мне дорог.

Это моя любовь. Та, которую она никогда не узнает.

И это единственное, что я могу ей подарить.

Пробуждение

Я не помню, как спустилась со ступеней.

Был причал. Был вапоретто. Были чьи-то лица – смутные, размытые, как сквозь воду. Кто-то спросил, все ли со мной в порядке. Кажется, я ответила. Кажется, даже улыбнулась – той самой улыбкой, которую репетировала перед зеркалом месяцами и которая теперь была никому не нужна. Зеркала кончились. Осталась я.

В отеле я села на кровать и долго смотрела на свои руки. Руки – единственное, что не врало. Они не были ее руками. Я никогда не могла скопировать их – ту особую манеру держать ладони чуть развернутыми наружу, будто она всегда была готова принять или отпустить. Мои руки были другими. Более цепкими. Более жадными. Они столько лет тянулись к чужому – к чужим жестам, чужой походке, чужой жизни, – что забыли, как это: тянуться к себе.

Я встала и подошла к зеркалу.

Оттуда на меня смотрела она. Вернее, то, что от нее осталось. Светлый парик сбился набок – я сняла его, аккуратно, почти нежно, как снимают шапку с ребенка, и положила на стол. Свои волосы, отросшие, каштановые, были примяты и пахли чужим лаком. Я провела по ним рукой – и вдруг вспомнила, как стригла их над раковиной в Берлине, как они падали в раковину осенними листьями, как я думала: это старая я умираю. Нет, сказала я себе тогда. Это старая я освобождает место для новой.

Но новая так и не родилась. Вместо нее пришла копия.

Я достала линзы. Голубой цвет исчез, и из зеркала на меня глянули мои собственные глаза – кофейные, теплые, материнские. Я не видела их несколько лет. Они были чужими – и одновременно единственным, что было моим по-настоящему. Не украденным. Не скопированным. Моим.

Я легла, выключив свет, и долго смотрела в потолок. Мысли текли медленно, как вода в канале за окном. Я думала о том, что сегодня впервые за много лет не репетировала перед сном – не прокручивала в голове завтрашний образ, не выверяла интонации, не примеряла чужую улыбку. Просто легла. Потом закрыла глаза. И лицо, которое осталось в темноте, было моим.

Я уснула незаметно. И мне приснился сон.

Мне снилась комната без стен – бесконечное пространство, залитое ровным, безжалостным светом, какой бывает только в операционных и торговых залах. В этом пространстве стояли женщины. Много женщин. Сотни. Тысячи. Они шли мимо меня – не строем, а как течет река: медленно, неотвратимо, без начала и конца. И у каждой было одно и то же лицо. Те же скулы. Те же губы. Тот же нос – идеально прямой, идеально симметричный, идеально чужой.

Я всматривалась в них и не могла отличить одну от другой. Вот прошла женщина с моими глазами – но это была не я. Вот прошла женщина с моим разворотом плеч – но это тоже была не я. Они все были красивы – той особенной красотой, которая не принадлежит никому, потому что ее можно купить, заказать, оплатить в рассрочку. И они все были пусты.

Я хотела закричать – и не могла. Хотела отвернуться – и не могла. Река текла сквозь меня, и я вдруг поняла: я одна из них. Я была одной из них. Еще вчера я шла в этом потоке, с тем же лицом, с той же надеждой. С той же верой в то, что обещали с экранов и витрин: «Стань такой – и тебя полюбят. Стань такой – и ты будешь счастлива. Стань такой – и ты перестанешь быть собой, а это единственное, что мешает тебе жить».

И мы стали. И мы перестали быть собой. А обещанное так и не случилось. Нас не полюбили. Нас перестали различать. Мы стали взаимозаменяемы, как детали конструктора, как манекены, которые переставляют из витрины в витрину, меняя одежду, но не лица.

Я проснулась в холодном поту. За окном все еще была ночь – глухая, неподвижная, как вода в лагуне перед рассветом. Я села на кровати и прижала ладони к лицу. Мои скулы. Мои губы. Мой нос – не идеальный, не симметричный, бабушкин. Я дышала через эти ноздри. Я смотрела через эти глаза. Я была собой – и это было страшно. И это было единственное, что имело ценность.

Я обхватила колени руками. Белое платье висело на стуле – чужое, ненужное, как сценический костюм после премьеры, которую освистали. Завтра я выброшу его. Или сожгу. Или просто оставлю в номере – пусть горничная решит, что делать с вещью, которая никому не подошла.

Я вспомнила ее лицо. Ляля. Оригинал. Та, кого я пыталась украсть, – и не смогла. Не потому, что она была лучше. А потому, что она была собой. А я – нет.

И самое смешное в этом во всем было то, что я даже не знала, нравилась ли мне она. Я