Двое в Барселоне - Анна Берсенева

Рома пытался встречать ее возле театра, но Аля предвидела такую возможность и всячески ее избегала, выходя даже не через служебный вход, а через еще одну потайную дверцу, которую показал ей осветитель Костя.

Неизвестно, как она повела бы себя дальше – не вечно же от погони уходить короткими перебежками! – но Рома вдруг исчез. Он перестал звонить, перестал маячить перед театром и перед ГИТИСом – как сквозь землю провалился.

«Ну и слава богу, – с облегчением подумала Аля. – Не идиот же он, понял наконец».

И, захлестнутая выше головы свалившейся на нее работой, напрочь забыла о Ромином существовании.

Сначала Аля совершенно не волновалась в день генерального прогона. Конечно, она не была равнодушна, но и обычным актерским волнением ее состояние назвать было невозможно. Все волнения остались в прошлом, отделенные чертой этого дня, этого вечера…

За полчаса до начала спектакля Аля сидела в гримуборной, смотрела в зеркало и чувствовала, что не просто видит свое отражение, а смотрит себе самой в глаза. Это было редкое, с трудом уловимое ощущение. Что-то подобное происходит, если правильно всматриваться в специальную компьютерную картинку: расфокусированный взгляд уходит в глубину и начинает улавливать те невидимые объемные изображения, которые ускользают при направленном взгляде на поверхность.

Вот таким взглядом и всматривалась Аля в собственные глаза, не замечая ни костюма своего, ни грима, ни маленькой шляпки, ни серебряных браслетов и колец – Цветаева всегда носила только серебро, не любила золота…

Она знала, что на этот раз у нее не будет привычного и каждый раз нового ощущения зала – зрительских глаз там, немного внизу, словно в пропасти у ее ног. Потому что зрители будут сидеть на сцене, а она – стоять сбоку от них, у портала.

Но зато будет другое: ощущение, что твое лицо все видят отчетливо, как на киноэкране, и невозможно скрыть не только фальшивый жест, но даже не совсем естественное движение губ…

Аля вдруг поняла это так ясно, как будто впервые узнала. Вот именно так – каждая черточка будет на виду, каждое вздрагивание ресниц. И тут ей наконец стало страшно. Она представила, как зрители всматриваются в ее лицо, слышат ее дыхание…

«Да ведь этого выдержать невозможно! – с ужасом подумала она. – Они же сразу поймут…»

Что они сразу поймут, Аля не знала, но лицо у нее при этой мысли точно судорогой свело. Неестественная улыбка застыла на губах, глаза тоже застыли и, кажется, еще больше потемнели, щеки задрожали…

К той минуте, когда в репродукторе раздался негромкий голос Ольги Юрьевны, которая вела сегодня спектакль, Аля меньше всего была способна выйти на сцену. Она сама не понимала, что же это с ней вдруг произошло и почему, но чувствовала она себя так скованно, словно не было почти четырех месяцев труднейших репетиций, и всех ее открытий, и успехов, и счастливых догадок…

«Но сегодня ведь только свои, – уговаривала она себя, стоя в темноте за кулисой. – Карталов специально никого звать не разрешил, даже папу… Ничего особенного не происходит, это ведь еще даже не премьера, совершенно ничего страшного!»

Все эти самоуговоры были тщетны: на сцену Аля вышла с застывшим лицом и с глазами, в которых страх стоял, как слезы.

От страха у Али даже вылетела из головы ее первая реплика, и она вдобавок ко всему стала хватать воздух ртом, как выброшенная из воды рыба.

«Пусть остановят прогон! – панически мелькнуло у нее в голове. – Я не могу, я все забыла, все!»

Она знала, что Карталов сидит на зрительских местах посередине сцены, и, вопреки отрепетированным движениям, умоляще взглянула в его сторону и даже шагнула к нему. Но увидела она не Павла Матвеевича.

Андрей Поборцев смотрел на нее в упор, и в его взгляде Аля ясно прочитала ту самую усмешку, которая почему-то не вызывает обиды…

Она остановилась как вкопанная. Сначала ей показалось, что его насмешливый взгляд только добавил ей скованности, но тут же она почувствовала: нет, совсем наоборот! В полумраке сцены блеск стекол в очках не мешал разглядеть выражение его глаз.

«А вот потому и не обидно! – вдруг подумала Аля. – Кажется, что смеется, а глаза совсем другие!»

И, забыв обо всем, она улыбнулась в ответ его глазам – неуместно-безмятежной улыбкой…

«С ума ты сошла! – тут же одернула она себя. – А ну соберись, прекрати эти штучки!»

Эти слова еще вертелись у нее в голове, когда она произносила первую фразу своего первого монолога:

– «А что значит «холидэй»? Это значит праздник!»

Аля одной из последних спустилась с театрального крыльца и, пройдя десяток шагов, остановилась. Она уверена была, что Поборцев догонит ее, и ждала его, стоя в круге света под фонарем.

Впрочем, ей не пришлось долго ждать: через несколько минут она увидела, как он спустился со ступенек. Не узнать Андрея Николаевича было невозможно, хотя силуэт его только на мгновение замер на освещенном крыльце и тут же канул в уличную темноту. Но и этого мгновения было достаточно, чтобы уловить неповторимую легкость его движений.

Аля еще вся была охвачена тем подъемом, который всегда возникал у нее после удачного спектакля, а сегодня был особенно силен. И она стояла неподвижно, словно старалась не расплескать это чувство до тех пор, пока Андрей Николаевич окажется рядом с нею в круге света.

– Видите, – сказал он, – я же говорил, что узнаю вас по улыбке.

– Вы говорили – по туфельке, – снова улыбнулась она.

– Вы играли очень хорошо, Аля, – сказал Поборцев. – Даже жаль, что прогон, а то бы я вам на сцену принес цветы.

– Было несколько проколов, я их и сама почувствовала, и Павел Матвеевич сказал, – покачала она головой. – С Казановой все хорошо получалось, а с Сонечкой – не очень.

Казанову играл премьер театра. Он был одним из немногих хитрованцев, пришедших не с карталовского курса в ГИТИСе, а из очень известного театра, который до сих пор не мог простить ему измены. Но, по всему судя, увенчанный титулами актер ничуть не жалел о том, что попал в самый молодой и необычный из профессиональных театров Москвы.

– А знаете, почему? – сказал Поборцев. – Потому что в сценах с Казановой вы забывали о себе. А в сценах с Сонечкой вам очень хотелось самоутверждаться, и вы думали о себе, а не о ней. Правда, Аля, это ваш единственный промах. С Казановой вы чувствовали