Яблоки и змеи - Мария Ныркова

что полетел комар или мошка, и знают, откуда и куда дует ветер, но сейчас она не замечала, что с востока нагнало быстрых облаков, неостановимых в своей плавной поступи. Облака то закрывали солнце, то вновь обнажали его тяжелое золотое яблоко, и оттого маленькие чуткие тела то ежились и покрывались мурашками, то задыхались и потели. Горка резиновых тапок быстро уменьшалась, загорелые руки растаскивали из кучи майки и футболки – все проголодались, устали и спешили домой. Катя и Лев замыкали шествие. Она с полотенцем через плечо, а он все так же – держа руки в карманах штанов. Когда они сильно отстали от группы, он вынул правую и ущипнул девочку за бок. Катя поморщилась, улыбнулась и ускорила шаг.

На развилке они расстались. Хоть Лев и настаивал, что Кате нужен проводник, она состроила смешную рожицу, напустила на себя веселья и убежала, как уходит из-под ладони невесомый мотылек. Ее загорелые ноги кусали комары и мошка. Она била по икрам, приплясывая от раздражения, и маленькие капельки крови разлетались по коже вокруг раздавленного комарьева тельца. Постоянно оборачиваясь, она наконец уверилась, что осталась одна, и свернула на узкую, еле видимую тропинку, ведущую вдоль карьера. Сегодня что-то случилось. Она так и не поняла что. Ей не очень-то хотелось разбираться. Она смотрела вниз. Там, в глубине гигантской ямы, тянущейся до самого горизонта, сейчас рос лес и гибли люди, а раньше лежал океан. Белая доломитовая дорога пробегала по дну карьера, как старая серебристая гадюка. Катя любила представлять, что мир обращается в свое доисторическое состояние – то есть до истории ее матери, ее матери и ее матери – всех, кого она застала в живых. Прежде них все казалось ей небывшим, словно еще сто лет назад океан был здесь, а из-под него торчали кончики елей и сосен, и плавала кораблем та самая разбитая вдребезги «Волга». Так она шла и спотыкалась, рискуя свалиться с этой искусственно выдолбленной стены океанического минерала, кристаллизовавшегося тысячелетиями, и отдать ушедшему океану и комарам свою алую кровь. Ей ни о чем не думалось. Она впилась глазами в тропинку и балансировала на ней в скользких шлепках, спеша домой и одновременно не спеша. Что она теперь будет делать? Что она теперь им всем скажет?

Катя не свалилась. Когда она дошла до кладбища, уже спустились сумерки и могильные камни пошевеливались в такт вечернему колокольному звону, одновременно баюкающему и тревожному. Она остановилась на долю секунды у старой облупившейся оградки, а потом припустила домой.

– Катюша, наконец-то! Уже сырники вон готовы, остывать начнут! – ладони бабушки были облеплены тестом, и она пыталась смыть его, одной рукой удерживая язычок ручного умывальника в сенях. Вода звенела в жестяном сосуде, трещала не закрытая еще печка, бухтел очередной детектив по ТВЦ, и, совсем уже утихая, трещало масло на сковороде. – Сейчас, Катюш, я тесто вот отмою, и помой ручки-то перед едой. А то уж накупались там, наверное, сегодня, устала ты, голодная вся, чумазая…

Бабушка все говорила и говорила, как колокол церкви, чуть тревожно, но убаюкивающе. Катя, опавшая от усталости, быстро все съела и проскользнула в маленькую комнату с одной кроватью да книжной полкой. «Наконец-то дома», – думала она, поглубже зарываясь в постельное белье, не скидывая покрывала, не расправляя пододеяльника, не снимая одежды. Как-то странно, не от холода колотилось тело. Наволочка пахла Катиными волосами, она нюхала ее и, свернувшись в бутончик, обнимала свои плечи, монотонно их поглаживая. Вот уже она стала засыпать, за окном стемнело, и тихо, не слышно почти для себя самой, Катя подумала: «…хорошо …ничего …не изменилось…»

Сестра

Иногда бываает глубокое чувство – что все вокруг, кроме нашей матери, знают, как надо жить. И если бы она хоть кого-нибудь послушала, если бы она один раз хотя бы сделала не так, как она считает правильным, а так, как считают другие, все бы наладилось. Она бы увидела большую лепреконову радугу, божий свет из дырки в облаке, слова, проступающие на лезвии кухонного ножа. Она бы все поняла, понимаешь?

Но сестра в этом видела только ненависть. Тебе бы хотелось переклеить, перешить в нас все, потому что мы не идеальные, а живые люди. Тебе бы хотелось, чтобы мы были из пластика или из интернета. Что мы тебе такого сделали-то? Что ты помнишь о нас такого, чего мы сами не помним? За что нас так ненавидишь?

– Ты никогда нас не любила. Ты всегда нас презирала.

– Кого нас? Почему ты говоришь «мы»?

– Нас с матерью.

Сестра хлопнула рукой по подушке. Подсветились мутным фонарным светом взметнувшиеся гусиные перышки. Гладко-гладкие, плавные, полетели в глаза. Она сморгнула их, гневно дыша. Сестра не понимала, что она не мать, она отдельно, что не нужно подражать? А у сестры иногда взгляд материнский. Она, бывает, так наклонит голову, что, словно отблеск на глянце или след на воде от жужжания стрекозы, мелькает тень матери, ее какая-то оность. Да и в себе она замечает этот след, хочет стряхнуть его, думает, это, типа, крошки от печенья.

Как бы не так. Сестра думает, она сможет так просто отделаться от крови, от любви. Пусть ненавидит, это проходит. Страшнее то, что не проходит, – любовь. Не можно не простить маму, пусть пока сестра в это не верит и лает, как собака на привязи, на то, что из одной пизды вылезла и сразу в другой оказалась и что во всем мать виновата. И я с ней в придачу. А когда вдруг голова у нее замолчит, обезболится каким-нибудь неожиданным счастьем, так она ужаснется, заметив в пещере мыслей идею матери. Мать всегда там будет, даже когда умрет. Ковыряй, не ковыряй, не выйдет не выйдет не выйдет. Диван такой мягкий, в этом даже что-то от горного перевала. Долго подниматься и войти уже в темноту, поставить палатку, зябнуть и, наконец, лечь. Такое чувство было у Насти. Лечь на дурацкий диван, кожистая мякоть которого впитывает тебя как крем. Вроде как исчезаешь. Может, тебя и не было, значит, с тебя не спросить. Так легчает.

До этого весь день она отвечала. Оправдывалась за себя, за сестру, за их редкие звонки матери, за низкие зарплаты, за то, что мало шлют деньги, за то, что младшая не замужем, за то, что муж старшей не смог приехать, за то, что обе до сих пор без детей. Оправдывалась почему-то за фастфуд и за гниющую современность. Извинилась за то,