Милый танк - Александр Андреевич Проханов

льют на землю. Вода проливается дождями, осыпается снегами. Мы с вами стоим в метели, прилетевшей из Русского рая, – Ядринцев смотрел на её восхищённое лицо, высокие брови с тающим снегом, на глаза с разноцветными отражениями собора. Она закрывала глаза, и отражения гасли. Главы, шатры, купола в тёмном небе горели, как огромный разноцветный фонарь. Она открывала глаза. Собор превращался во множество отражений.

– Я много раз любовался собором. Летом, зимой, днём и ночью. Вы показали мне собор в новом свете.

– В каком?

Ядринцеву казалось, что собор опустился из космоса. Голубые планеты, золотистые луны, огненные светила, серебряные галактики, летучие метеоры, волшебные радуги. Собор прилетел из Вселенной, в несравненной красоте и величии опустился из Вселенной на площадь.

– Ирина, вы чудесная. Не уезжайте из России. В России русского человека ожидает скорое чудо.

– Какое?

Метель летела, затмевала собор. Он исчезал и вновь появлялся. Её лицо светилось в метели. Сверкали в глазах отраженья. Ядринцев похитил заколдованную женщину, расколдовал и теперь отпускал на свободу. Пора было прощаться. Он положил руки на её плечи, засыпанные снегом, притянул к себе и поцеловал в глаза. Слышал, как дрожат на губах её ресницы.

В глубине её шубки глухо зазвенел телефон. Она сунула руку в мех, извлекла телефон, приложила светящуюся пластину к платку. Сквозь платок и беличью шапку было плохо слышно. Она включила громкую связь.

– Ты где? Я тебя потерял.

– На Красной площади, у храма Василия Блаженного.

– Что ты там делаешь?

– Любуюсь.

– А где Ядринцев?

– Рядом.

– Передай ему, что красть чужие предметы не прилично. Не забудь, что мы идём к Костоньянцу. Тебе танцевать.

– Я помню.

– Не застуди свои прелестные ноги и плечи. Пусть Костоньянц ослепнет. Целую.

Пластина телефона потухла. Ирина спрятала трубку в глубине шубки. Ядринцев слышал искажённый телефоном властный голос Ушаца, едва уловимую тревогу собственника, потерявшего из вида принадлежащую ему дорогую вещь. Прозвучавшее повеление принуждало к повиновению.

Ирина казалась погасшей. Отражения в глазах исчезли. Рука, прятавшая телефон, дрожала. Чары вернулись. Расколдованная женщина возвращалась к чародею.

– Спасибо за чудесную прогулку. Спустимся к набережной. Я посажу вас в такси.

Ядринцев испытывал горечь. Он провёл чудесное время. Сверкающая, как люстра, Москва. Волшебная метель. Женщина, пленившая его. Сказочное видение храма. Это время кончилось, не имело продолжения. Женщина, кутаясь в шубку, скользнёт в тёплый салон такси и исчезнет, чтоб никогда не возникнуть.

Они спускались к набережной вдоль кремлёвской стены. Снег летел над брусчаткой, лизал камни, задерживался в швах. Каждый брусок был в белой оправе, блестел, как чёрное стекло. Из метели, из белого завитка, выпали двое. Их вытряхнуло на брусчатку из белого мешка. Чёрные, в остроконечных капюшонах, они наклонились вперёд, борясь с ветром. Ядринцев увидел, как надвинулось мокрое губастое лицо. В косом оскале блеснул золотой зуб. Казалось, губастый хохочет, но вместо смеха в свистящих выдохах излетала ругань.

– Сука! Русская сука! В рот тебя!

Хрип, чавканья чужого языка. Ядринцев заслонил Ирину, толкнул её себе за спину. Видел близкое, в шрамах лицо, узкие, с красными белками, глаза. В кулаке блеснул синий лучик ножа.

– Резать суку! Русский баран!

Кривой, с горящим зубом, оскал. Гогот, похожий на храп. Стальной синий лучик ножа. Второй в капюшоне сгрёб нападавшего, поволок. Они кричали, бранились, пропадая в метели. Белый завиток оторвал их от земли и унёс.

Это было отвратительно и ужасно. Мерзкими были мокрое, с кривым оскалом лицо, золотой зуб, кровавые глаза. Гадкой была оторопь Ядринцева, неуменье защитить Ирину, испуг при виде синей стали ножа. Но ужаснее всего было знамение, посланное ему у подножия храма. Оно явилось в минуту обожания, из волшебной метели, божественного сияния храма. Послание из чёрных глубин, что разверзлись и окликнули его, маня в свою глубь.

Ирина, несчастная, боялась идти, продолжала прятаться за его спину.

– Всё хорошо, всё кончено. Их сдуло, – Ядринцев держал Ирину под руку, слыша, как дрожит она, продуваемая сквозь мех шубки.

– Я замёрзла, – пролепетала она.

– Я отвезу вас к себе.

В такси она жалась в угол салона, со страхом глядя в спину шофёра, смуглого небритого азиата. Квартира Ядринцева помещалась в большом новом доме в Хамовниках. Там же, в одной из комнат, располагалась мастерская. Лифт, тихо скрипя, вознёс их на верхний этаж. И пока лифт всплывал, слабо похрустывая, Ядринцев смотрел на бледное несчастное лицо Ирины. Снег таял на воротнике её шубки. И он не умел объяснить, почему женщина, случайно возникнув, следует за ним, словно чей-то замысел удерживает её рядом.

В прихожей он снимал с неё шубку. Синий шёлк платья, который она раздувала в неистовом танце, взволновал его. Он помог ей сбросить промёрзшие сапожки и одел её стопы в домашние чувяки с кроличьим мехом внутри.

– Я сделаю глинтвейн. Будем греться, – он провёл её в комнату, зажёг торшер, усадил на диван, откинув ковровые, с персидским узором, подушки. Она покорно села. В её острых плечах, в бессильно опущенных на колени руках, в ногах, что она погрузила в меховые чувяки, была беззащитность. Улетучилась страсть, питавшая ослепительный танец, погасло озарение, посетившее её у храма.

Ядринцев открыл холодильник, достал оранжевый шар апельсина. Извлёк бутылку «Мукузани», тронутую наполовину, закупоренную фиолетовой винной пробкой. Отыскал в кухонном шкафчике пакетик с корицей, вытряхнул на ладонь пахучий ломтик. Поставил на конфорку маленькую эмалированную кастрюлечку с рукоятью. Влил чёрное, дохнувшее ароматом вино. Всыпал сахар, видя, как краснеет, пропитанный вином песок. Рассек апельсин на сочные, в каплях, круги, кинул в вино. Уронил хрупкий ломтик корицы. Зажёг газ, накрыл напиток цветастой эмалированной крышечкой, сберегавшей летучие благовония. Ждал, когда закипит напиток. Чувствовал, как в соседней комнате, под торшером, среди персидских подушек, сидит женщина, принесённая в его дом таинственным танцем.

В его доме и прежде появлялись женщины, не задерживаясь на сквозняке его ветреной жизни. Жена и сын уехали в Америку, жена вышла замуж за инженера «Дженерал электрик», а сын кончал колледж, надеясь поступить в технический университет и пойти по стопам отчима, изготовляя прицелы и дальномеры для американских танков. Дом Ядринцева был мужским жилищем. Строгое расположение предметов, сухая геометрия мебели, редкие вспышки цвета. Дом был изделием дизайнера. Появление в доме женщины приводило к сумбуру, к нарушению уклада, который, после ухода женщины, приходилось тщательно восстанавливать.

Цветастая крышечка на кастрюльке задребезжала. Наружу вырвался пьянящий винный аромат. Ядринцев достал две фаянсовые кружки и налил чёрно-красный, терпкий, обжигающий напиток. Понёс в комнату, держа кружки, как священные сосуды.

– Осторожно, маленькими глотками. Приворотное зелье.

Ирина приняла кружку обеими руками. Ядринцев видел её длинные, обнимающие кружку пальцы. Она поднесла кружку