Туда нельзя - Ксения Викторовна Драгунская

Когда он задремал от усталости, из внутреннего кармана куртки вытащили паспорт…

Каюк…

Буйвидас проболтался в Москве трое суток и понял – здесь все боятся друг друга.

Никому ни до кого нет дела.

Половина уличных московских попрошаек – рабы, половина – мошенники. Случайному человеку, реально попавшему в беду, среди них не место – убьют. Или мошенники, или «смотрящие» при рабах.

В полицию обратиться – тоже тема. Знаем. Плавали.

Хоть топись или вешайся.

«Трое суток в Москве едва не стали для Буйвидаса полным звездецом» – наверное, примерно так бы выразился какой-либо молодой автор из Буйвидасовых уральских земляков…

Амор Каритас подобрала Буйвидаса на невольничьем рынке возле Мытищ – увидела в толпе мужиков из Средней Азии высокого и белобрысого, выделявшегося, как выделяется потерявшийся породистый пес из всей бродячей стаи.

Амор съехала на обочину и окликнула его через окошко. Он подошел, заглянул, наклонившись.

– Что случилось? – спросила Амор.

– Уважаемая, дайте по мобильному домой позвонить, – произнес бедняга намозолившую язык фразу.

Потом он с изумлением вспоминал, что Амор включила аварийку, посадила его рядом с собой, дала телефон, но даже не заблокировала двери.

Буйвидас объяснял жене случившееся, стараясь не материться при чужой женщине, от этого получилось дольше, потому что приходилось подбирать слова, а Амор все слышала. Выходило, что возвращение на родину в ближайшем будущем уральскому горемыке не светит. Когда он, шумно, протяжно вздохнув, протянул ей мобильный, Амор сказала:

– Могу отвезти вас в одно безопасное бесплатное место, перекантоваться сколько надо. Подумайте.

Тут и думать было нечего.

– Вы по хозяйству умеете? – спросила она.

– Вроде не безрукий.

Она уже включила левый поворотник и смотрела налево, чтобы влиться в поток.

– Только сначала вам придется заехать вместе со мной в деревню под Переславлем, там у знакомых праздник.

Что за Переславль такой? Где это?

– Придется так придется, – с достоинством ответил он.

И поехали с ветерком – Амор открыла все окна в машине, Буйвидас понял, что воняет, мучительно стеснялся и молчал все полтора часа, что ехали до детского праздника.

Въехали в распахнутые ворота на участок с соснами и чистой травой. Топилась баня. В беседке накрывали стол с самоваром.

Тут и там мельтешили разновозрастные дети, некоторые, и пацаны, и девчата, были на удивление красивы. Глаз не отвести. Большая бревенчатая изба со всех сторон оклеена, обвешана, окутана, украшена детскими рисунками.

– Сегодня праздник детского творчества, – объяснила Амор. – Его проводит мой большой друг, художник-кукольник Николай. Это его дом. А вот и хозяин!

Буйвидас увидел хозяина и испугался – заразился, что ли, от гамбургера пидорского? Пятьдесят с лишним лет прожил на свете Буйвидас и никогда не обращал внимания на мужиков, вернее, не отличал красивого мужика от некрасивого. Пофиг было. А тут прямо обалдел, увидав хозяина в льняной латаной рубахе и тертых джинсах – богатырского телосложения, уж никак не меньше ростом, чем сам Буйвидас, смоляная бородища начинается прямо от высоких скул, а глаза карие, теплые, смеющиеся и грустные одновременно.

– Здравствуй, светлая моя, ненаглядная! – Хозяин поцеловал Амор в плечо, поручкался, не задавая вопросов, с Буйвидасом, и стали втроем выгружать из багажника коробки со сладостями и фруктами.

Даже прожив безмятежно уже несколько месяцев на Огороде, Буйвидас вспоминал дни в деревне под Переславлем как счастливейшее время. Парился в бане, купался в мелкой быстрой речонке с чистым песчаным дном, разок сходил по грибы: полчаса – и ведерко подосиновиков, помогал по хозяйству, сидел вместе со всеми за столом, слушал шутки и умные разговоры, которых большей частью не понимал, но было интересно. Гости у Николая не переводились, день и ночь топилась баня, жарились на мангале шашлыки, гудел самовар. Собирались и москвичи, и ярославские, и вологодские – эта деревня, полная художников, поэтов и ученых, была им вместо дачи. Кто б сказал, что деревня может быть такая, ни за что бы не поверил! Николая тут называли просто Борода, а он всех вьющихся вокруг женщин – Манями или Дусиками, чтобы не запутаться в именах. И Амор тоже называл то Маней, то Дусиком, а то вдруг – Агафья Тихоновна, и все смеялись. Буйвидас понял, что это не настоящее имя, а погоняло, кличка, прозвище, но, наверное, необидное, потому что Амор улыбалась в ответ. Гости уезжали и приезжали, спиртные напитки лились рекой, но никто не орал, не матерился, не лез драться, а бабы не закатывали пьяных истерик. Все были просто веселые. Какие-то другие люди, другая порода, не те, к каким Буйвидас привык. Даже москвичи были другие, не похожие на тех, кто встречался бедняге на улицах – здешние всё порывались собрать ему деньги на билет домой, а узнав, что украден паспорт, принимались искать пути скорейшего восстановления документа.

– Владимир поедет на Огород и проведет там столько времени, сколько необходимо, пока за ним не приедут родные со всеми бумагами, – твердо сказала тогда Амор.

(Буйвидас прожил на Огороде почти год – была волокита со справками, потом хворала жена, потом рожала младшая невестка, потом не могли оторваться от работы сыновья…)

– Все нянчишься со своими «огородниками»? – язвительно спросил носатый дядька с детским прозвищем Мося. – Авось поможет?

Амор без улыбки посмотрела на него:

– Долго объяснять.

Буйвидас смотрел на хозяина, на этого самого Колю-Бороду, в вытертых джинсах и латаной рубахе, на его руки по локоть в саже и понимал теперь, что никакой он не красивый – ну подумаешь, высоченный и бородища… То, что так поразило Буйвидаса, когда увидел Колю первый раз, была свобода. Свобода и есть красота, а взять ее негде: или есть она в человеке, или нет. Никогда в жизни не видел Буйвидас таких свободных людей… И надо же – в каждой закорючке, в сучке, в шишке видит этот чудак душу, жизнь, рожицу, существо, лесовика, бабку-ёжку, чертяку, кикимору, не пойми кого… Вся терраса Колиной избы была заставлена его «куклами» и завалена материалами для будущих существ.

За завтраком Буйвидаса послали в избу что-то принести, и он поразился бардаку и бедности. А еще сильнее поразился, глядя на портреты и фотографии необыкновенно красивых женщин. Так и стоял, таращился, не услышал, что вошел Борода и усмехнулся:

– Красивые? Мамочки наши…

И под пивко («надоели мне все, давай, мужик, посидим в тишине») рассказывал Буйвидасу, что смолоду был крайне охоч до бабьей красоты и бабы до него охочи были, однако ни одна не выдерживала безалаберности, бардака и бедности.

Семеро необыкновенно красивых детей от трех законных и трех – так… Видеться с детьми не всегда дают, спасибо, сюда на несколько дней отпускают, когда праздник… Буйвидас скумекал, что все это безудержное веселье