На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

class="p1">В ноябре выпал снег – коллеги сказали, такого почти никогда не бывает, и электрички начали ходить с перебоями. По дороге я зачиталась новостями: евро вырос до ста рублей. Теперь считать в магазине станет гораздо удобнее и больнее. Моя новая подруга Павлина, филологическая дива, учила меня немецкому языку в обмен на кофе и булочки. Два раза в неделю мы встречались в фойе библиотеки на Фридрих-штрассе. Я зашла через вращающуюся дверь и заметила ее. Мы сняли верхнюю одежду, я отряхнула волосы от снега, и, не сговариваясь, мы сказали: «Бля». Денег ни у нее, ни у меня не было – Павушка получала стипендию от московского университета, а я зарплату и стипендию, получалось примерно одинаково.

Павушка выглядела загадочно, будто обзавелась каким-то секретом. «Ты так хорошо выглядишь, ты что, с кем-то переспала?» – спросила я. А Павушка посмотрела на свои туфли и, улыбнувшись, сказала: «Да».

В этот вечер урока немецкого не получилось. Сначала мы хоронили рубль, потом купили маленькую бутылочку просекко, чтобы отметить ее интрижку с соседом. На прощание мы обнялись на морозе, но внутри было тепло – каждая из нас убедила другую, что мы справимся, а как иначе.

На работе я решила давить на жалость – попросила купить мне проездной под предлогом поездок в библиотеку. Мой начальник вскинул брови, но через два дня передал мне билет. Позже я пошла в его офис и объявила, что собираюсь поехать в Россию, но деньги есть только на билет в один конец. На самом деле мне просто не хотелось лезть и в и так похудевшую заначку. «Ну ладно», – сквозь зубы пробурчал продюсер. Все-таки моя рабочая сила стоит дешевле одного билета.

В моей жизни все было нормально, и это стало надоедать. Ни любви, ни приключений – снег, библиотека, офис. Коллега на работе отдал мне несколько билетов на концерт техногруппы, только почему-то места оказались сидячими. Новыми знакомыми я так и не обросла, поэтому позвала с собой Женю, с которым я познакомилась этим летом в Петербурге.

Женя несколько лет провел в относительно большом немецком городе, где, как он говорил, «увяз, поведшись на слишком легкие деньги», и работал в огромном айти концерне. Жизнь в городе Ш. в выходные замирала после восьми вечера. «От моего дома двадцать минут пешком до леса, где Шиллер читал друзьям своих „Разбойников“, хотя я жил в центре», – сказал он при нашей первой встрече. Он уговорил свою компанию перевести его в берлинский офис и, как и я, переехал сюда этим летом.

В день нашего знакомства, когда мы ехали в шестерке «Жигулей», я заметила, что он так витиевато говорит, как будто начитывает аудиокнигу.

Мы часто виделись – первые месяцы, таскали то мои, то его вещи с одной временной квартиры на другую, ходили на джаз-вечеринки в прокуренные клубы без вывесок, и иногда он брал меня в гости к своим друзьям. Как и Женя, они все были лет на пять-десять старше меня, жили в светлых квартирах со свежим ремонтом и скрипучим паркетом и приносили к столу вино дороже десяти евро за бутылку. В такие вечера я в основном молчала, опасаясь проговориться, что бывшая съемщица моей комнаты забрала свою кровать и теперь я сплю на полу на матрасе, а десять евро для меня – цена не гостинца, а продуктовой корзины на день.

Наши встречи давались мне тяжело, потому что других мужчин в моем окружении не было, и влюбляться в единственного друга, убеждала себя я, просто неразумно, но это не помогало. Он держал меня на вежливом приятельском расстоянии, отвечая на бытовые вопросы, но и не подчеркивал, что между нами ничего не может быть. Когда мы оказывались рядом, мое бессовестное сердце билось как сумасшедшее, лицо и уши вспыхивали без разрешения. Переписываться с ним стало мучением, я размышляла над каждым предложением, пока оно не становилось выверенным и деревянным. Я записывала наши прогулки в памяти, чтобы потом несколько дней подряд сгорать от стыда за то, какая я зажатая, душная и теперь уже совершенно непривлекательная. К моему облегчению, мы виделись все реже, потому что скрывать свои бестолковые чувства стало практически невозможно. В последний раз, когда он позвал меня гулять, с ним была девочка из Москвы, с которой он познакомился в тиндере. Мы провели вместе часа три, потанцевали в клубе, выпили по пиву, и возвращаясь домой, оглушенная этой встречей, я думала: «Интересно, почему он думает, что так можно?»

А с другой стороны, почему нельзя?

Набирая сообщение, я отчитывала себя за то, что до сих пор не могу успокоиться, и не хотела его звать. Но пригласила – билеты же пропадут.

* * *

После концерта Женя вызвал такси, оно почему-то оказалось грузовым. Женя сел спереди, остальные сзади, а я держалась рукой за кузов между передней и задней дверью и о чем-то задумалась. Женя сказал: «Поехали» и захлопнул дверь.

С моей ладонью внутри.

Руку прожгла дикая боль, но вместо того, чтобы заорать, я почему-то очень спокойно сказала: «Открой дверь, пожалуйста». «Какую дверь?» – переспросил Женя. «Вот эту дверь», – сказал таксист по-русски и перегнулся через него, чтобы ее открыть.

«Пошевели пальцами», – сказал Женя. Я пошевелила. Он выдохнул, вроде не сломано. «Ты че, хирург?» – подключился таксист. «Нет, – ответил Женя, – я просто Ремарка начитался».

Рука и особенно мизинец начали ныть так, что захотелось заплакать, а ситуация была смешная, и улыбаться тоже хотелось. Но нельзя. Мы вышли из машины, и Женя сказал, что я заслужила коктейль. Лучше бы я как-нибудь по-другому его заслужила.

Мы зашли в бар, и я спряталась в коридоре между двумя залами. Электрический ток в пальце усилился, и мне стало не только больно, но и жалко себя. Какая же ты идиотка, подумала я. Женя принес мне коктейль, я отпила из него и засунула в лед палец, чтобы холод заглушил боль. Через день я сделала рентген – трещина. Мне выдали пластиковый чехол для мизинца, как для мини-банана, и посоветовали ездить на метро.

Дома меня ждала незнакомка неопределенного возраста – может быть, лет шестидесяти. Она представилась Сабиной и на ломаном английском сказала, что поживет со мной вместо Анны пару недель. Сабина работала режиссером в театре, пила только травяные чаи, ходила исключительно с прямой спиной, и когда я горбилась, она хлопала меня по спине и говорила: «Mein Schatz, du bist Karaleeva»[2], с таким выражением, что только совсем дурочки, вроде меня, не могут понять таких очевидных вещей. Она