Убийство в Розовом павильоне - Альфред Мейсон

и через щелочку между ними я мог видеть только узкую полосу комнаты. Я осторожно вошел туда, стараясь не оставлять следов на траве перед окном. При свете фонаря я увидел на полу опрокинутый стул, а с правой стороны, под одним из трех окон, лежащую женщину. Это была госпожа Доврей. Она была в платье. Туфли ее были запачканы грязью, точно она гуляла после дождя. Вы помните, вероятно, что между шестью и восемью часами вечера шел дождь.

— Да, — сказал Гано, кивая головой в знак согласия.

— Она была мертва. Лицо ужасно распухло и почернело, а вокруг шеи — веревка, до того стянутая, что я не сразу заметил ее. Я отправился к телефону в передней и дал знать о случившемся полиции. Затем я осторожно поднялся наверх, осматривая по дороге двери. Я не входил ни в одну, пока не добрался до комнаты под крышей, где горел свет. Я нашел там Елену Вокье; она лежала в постели и страшно храпела.

Разговаривая, они дошли до угла улицы и завернули за него. В нескольких шагах, у ворот, охраняемых жандармом, стояла группа людей.

— Вот мы и у виллы, — сказал Гано.

Они увидели, что из окна второго этажа смотрит на них человек, который тотчас же скрылся.

— Это Бенар, полицейский комиссар Экс-ле-Бэна, — сказал Перрише.

— А окно, из которого он смотрел, — спросил Гано, — должно быть окно той комнаты, где вы видели свет в половине десятого, когда делали первый обход?

— Да, — ответил Перрише. — Так оно и есть.

Они остановились у ворот. Перрише сказал несколько слов жандарму, который немедленно открыл им ворота, и все четверо вошли в сад.

Глава 4

Аллея, обсаженная высокими деревьями и кустарниками, вела прямо к задней стороне дома. Навстречу вышел маленький, чистенький, похожий на военного человек с остроконечной бородкой и худощавым лицом. Это был Луи Бенар, полицейский комиссар.

— Наконец-то вы согласились помочь нам, — сказал он, протягивая Гано руки. С нашей стороны вы не встретите ничего, кроме желания подчиняться вашим указаниям. Все мы страстно хотим найти убийцу. Бог мой, какое преступление! И замешана в нем такая молодая девушка! А, впрочем…

— Вы, следовательно, твердо убеждены в этом? — резко спросил его Гано.

Комиссар пожал плечами.

— Сами увидите, в чем тут дело, — ответил он.

С левой стороны виллы, на полдороге между нею и воротами, шла другая аллея для экипажей. У самого начала ее стоял молодой, крепкого сложения человек в черных туфлях.

— Шофер? — спросил Гано. — Я хочу поговорить с ним.

Комиссар подозвал шофера.

— Серветац, — сказал он, — вы должны отвечать на все вопросы, которые этот господин задаст вам.

— Само собой, господин комиссар, — ответил шофер. Он держал себя сдержанно, но отвечал охотно, причем на лице его не видно было ни малейшего страха.

— Как долго служили вы у госпожи Доврей? — спросил Гано.

— Четыре месяца. Я привез ее в Экс-ле-Бэн прямо из Парижа.

— А так как родители ваши живут в Шамбери, то вы пожелали воспользоваться этим случаем и провести там один день?

— Да.

— Когда вы просили отпуск?

— В субботу.

— Вы просили, чтобы вас отпустили во вторник?

— О, нет! Я просил отпустить меня тогда, когда будет удобно госпоже Доврей.

— Так, — сказал Гано. — Когда же госпожа Доврей сказала вам, что вы можете поехать во вторник?

Серветац колебался; на лице его выразилось смущение, и он ответил уклончиво.

— Уйти во вторник мне разрешила не госпожа Доврей.

— Не госпожа Доврей! Кто же в таком случае? — спросил Гано.

Серветац взглянул по очереди на серьезные лица стоявших перед ним людей.

— Барышня Целия сказала мне это.

— О… — протянул Гано. — Барышня Целия! Когда же она сказала вам?

— В понедельник утром. Я чистил машину. Она подошла к сарайчику с букетом цветов, которые только что срезала в саду, и сказала: «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце. Вы можете ехать завтра поездом, который уходит в час пятьдесят две минуты и приходит в Шамбери в два часа девять минут».

Гано удивился.

— Так и сказала? — Он поднял палец и сказал серьезно. — Будьте осторожны, Серветац!

— Так она и сказала.

— «Я была права, Альфонс. У госпожи Доврей доброе сердце»?

— Да.

— А говорила она с вами раньше, до вашей поездки в Шамбери? — спросил Гано, не спуская пристального взгляда с шофера.

Лицо Серветаца становилось все более и более растерянным. Гано внезапно повысил голос.

— Вы колеблетесь? Говорите правду, Серветац.

— Я все время говорю правду, — ответил шофер. — Это верно, я колеблюсь… Сегодня утром я столько наслушался от людей… Я не знаю, что думать. Барышня Целия всегда была так добра и внимательна ко мне… Но… — он с отчаянием решимости продолжил, — она сама сказала мне в субботу, чтобы я отпросился на день в Шамбери.

Слова эти привели в ужас Рикардо. Он с сожалением взглянул на Везермилля. Но последний составил, по-видимому, свое собственное мнение. Он стоял, устремив мрачный взгляд на шофера и наклонившись в его сторону. Бенар также составил свое мнение. Он то и дело пожимал плечами. Гано сделал шаг вперед и ласково положил руку на плечо шофера.

— Друг мой! — сказал он. — Расскажите нам все по порядку, как это случилось.

— Барышня Целия, — сказал Серветац, и в голосе его слышалось неподдельное чувство огорчения, — пришла ко мне в сарайчик утром в субботу и приказала подать машину после полудня. Затем она поговорила со мной немного, как это часто делала. Она сказала, что слышала от кого-то, будто мои родители живут в Шамбери, а потому я, вероятно, не прочь, чтобы меня отпустили к ним. С моей стороны будет нехорошо не повидаться с ними.

— Это все?

— Все.

— Прекрасно, — сказал Гано, к которому вернулись его обычный веселый тон и живость движений. — Идем в сарай!

Все последовали за ним к сараю, двери которого