Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– работа, в полях, за станком, за столом…» (Брюсов.) По мостовой ползли, цепляясь штангами за провода, громоздкие синие троллейбусы, а рядом, как вокруг голубых акул, суетились, обгоняя друг друга, разноцветные «жигули», похожие на юркую рыбную мелочь. Это сходство с безмолвным подводным миром усиливалось оттого, что шум трассы почти не проникал в помещение, разве что повелительные сигналы черного кортежа, летящего в Кремль.

– Инна Викторовна, у вас какого цвета машина? – спросил я.

– В шашечку.

– Ясно. А у меня…

– Тихо! Идут! – взволнованно прошептала она, и на ее строгом лице явилось выражение готовности к подвигу.

– Кто идет?

– Жюри. Гаврилова.

В зале поя вилась группа товарищей. Во главе шла статная дама с идеально уложенной сединой цвета чуть пересиненного постельного белья. На ней была серая тройка-букле: длинная английская юбка, приталенный жакет, жилет и кружевная белая блузка, схваченная у ворота палевой камеей с античным профилем. На груди красовались орденские планки, а на лацкане – красный депутатский флажок. Она ступала, как военачальник в окружении свиты. Парикмахеры, вытянувшиеся в струнку, и манекенщики, замершие в креслах, напоминали пограничников с собаками – в се готовы немедленно выступить на охрану рубежей.

– А кто такая Гаврилова? – шепнул я.

– Кто надо. Заткнись! – объяснила добрая девушка.

Члены жюри двигались медленно, внимательно осматривая обреченные шевелюры, иногда даже рылись в них пальцами.

– Насекомых ищут? – тихо спросил я.

– Кончай острить! Проверяют, чтобы волосы были дикими.

– В каком смысле?

– Ну, не подготовленными заранее.

– А-а-а…

– Бэ-э-э! – Инна легонько ударила меня расческой по носу.

Гаврилова остановилась около нас, пахнув пряными духами, с одобрением посмотрела на мою копну, так председатель колхоза оглядывает тучную ниву, прежде чем напустить на нее комбайн, улыбнулась, кивнула и двинулась дальше. – Понравились? – благоговейно спросила меня Инна.

– Кто? Что?

– Ее духи.

– Ничего себе…

– Ничего? Балда! Это же «Сикким»!

– Я так и подумал.

– Болтун! Пошли?

– Куда?

– Голову мыть.

– Почему только голову? Я весь твой!

– Вот еще – размечтался!

– Можно я буду звать тебя Стригуньей?

– Можно.

На конкурсе «Московский локон» мы с Инной заняли второе место. Сначала я с ужасом наблюдал в зеркале, как на голове под хищно щелкающими ножницами вырисовывается плоскость, похожая на палубу авианосца. Заметив мое отчаянье, мастерица прервалась, внимательно меня осмотрела со всех сторон, щепоткой проверила длину оставшихся волос, улыбнулась и взяла со столика опасную бритву.

– За что? – прохныкал я.

– Так надо, Иванов сын! – успокоила она, шкрябая лезвием по остаткам шевелюры.

– Лучше сразу по горлу!

Как ни странно, «авианосец» на моей башке страшно понравился жюри, и прежде всего самой Гавриловой, скупой на похвалу.

– Порадовала, Абросимова, порадовала! – произнесла она, вручая Стригунье диплом, и как-то странно посмотрела, добавив, что у нашего творческого содружества, судя по всему, большое будущее. Вероятно, у «голубых братьев» перспективы оказались еще лучезарней – они поделили первое место: один превратил голову своего манекенщика в ворсистый бильярдный шар, второй изобразил на доверенном ему черепе «Девятый вал» Айвазовского.

– Смело! – в оскликнуло хором жюри. – С вежо!

Кстати, спустя много лет я прочел, кажется, в «Совершенно секретно», что Гаврилова (в девичестве Альткиршбаум) и ее муж были агентами-нелегалами в Бонне, нарыли и передали Центру кучу секретов, а для прикрытия держали рядом со штаб-квартирой бундесвера модный салон мужских причесок, куда захаживали высшие офицеры. Когда мерзавец Гордиевский продал врагам нашу агентурную сеть, немцы самого Гаврилова взяли сразу, а вот жена как-то умудрилась добраться до советского посольства. Ее тайком переправили в СССР, дали очередной орден, большую квартиру и немалую пенсию. Но бывшая разведчица сидеть дома не захотела, попросилась в дело, и с учетом зарубежного опыта ее определили в Управление парикмахерских и постижерных работ. Мужа лет через пять обменяли на американского советника, попавшегося на вывозе музейных икон. Легендарный нелегал вернулся домой и работал консультантом «в лесу» – так разведчики между собой называют известный «объект» в Ясеневе.

Но когда Гаврилова вручала нам диплом, он еще томился в застенке, и отважная женщина, грустно улыбаясь, говорила нам с неуловимо нерусским акцентом (пошпрехай-ка двадцать лет без отпусков!) милые любезности. Наверное, она и по-македонски стрелять умела. А вот любопытно: изменяют разведчицы своим благоверным ради государственных интересов? И если – да, то как это терпят мужья? Или им в утешение присылают свежих и отзывчивых радисток?

На выходе из «Чародейки» мне выдали по предъявлении паспорта восемь рублей с копейками в конверте и справку, что я участвовал в общественно-полезном мероприятии – конкурсе молодых парикмахеров. Забрав в гардеробе верхнюю одежду, я тут же надвинул на голову кепку, чтобы скрыть от насмешливой общественности проклятый «авианосец». Инна, чувствуя вину, предложила отметить полупобеду в кафе «Метелица», что почти рядом с «Чародейкой», у нее там имелся знакомый бармен, который своим людям делал отличные коктейли, а не бодяжил, как обычным посетителям.

Но я холодно откланялся, сославшись на занятость… …Дверь ванной содрогнулась от удара.

– Выметайся, или я за себя не отвечаю! У меня сегодня прорва дел! Я к клиенту опаздываю. Ты русский язык понимаешь?

– К Гильдину? – иронично осведомился я. – Так он же лысый.

Знаем мы этих клиентов-бездельников: обобрали Россеюшку, перегнали бабло в офшоры и отдыхают в Дубаях или в теремах на Рублевке и Новой Риге. Я бросил пригоршню ледяной воды себе в лицо (помогает от морщин), жестко растерся душистым полотенцем, потом, накинув халат, втянул живот и открыл дверь:

– Заходи, дорогая! Не надо так волноваться!

– Я не волнуюсь – я бешусь!

– Правда, милая? – Халат, как нарочно, сполз с моих плеч и лег на пол, вроде мраморного пьедестала.

6. Стон Андромахи

Она была в своей любимой черной тунике с двумя золотыми драконами, которые, оплетя чешуйчатыми кольцами тонкую (до сих пор!) талию, положили усатые добродушные морды на ее поникшие груди – о дин на правую, второй на левую, когда-то особо чувствительную к поцелуям. Лицо жены, хмурое, еще не расправившееся от сна, выражало ту всепрощающую ненависть, какую люди обретают только после многих лет совместной жизни. История счастливого брака – это три вопроса, последовательно сменяющие друг друга. Сначала: «Кто кого больше любит?» Затем: «Кто кого первый разлюбит?» И наконец: «Кто кого переживет?» Мы с Инь как раз плавно перемещаемся из второго периода в третий.

– Спятил? Пашка увидит! – О на косо глянула на мой реликт.

Он пребывал в состоянии сморщенного покоя, на первый взгляд вечного, но это далеко не так – иные женщины могут подтвердить, а про то, что мне приходится подстраховываться алтайским снадобьем «Елды-батыр», им знать вовсе не обязательно. Я нагнулся, чтобы поднять