Я и все остальные - Евгений Альбертович Мамонтов

* * *

Когда садится на окраинной пустоши старенький Ан-2 с Лёшей и Таней, дядя Петя уже почти трезв. Люди обнимаются при встрече и вроде как носами прижимаются друг к другу — это Лубдулану понятно.

— Загрузимся бензином, муки накидаем, сахару, водки, консервы, то-сё по мелочи… — охотно объясняет дядя Петя, видимо, оживлённый присутствием Татьяны, — к обеду, дай бог, отчалим.

Татьяна небольшого роста, светловолосая, крепкая, ладная, лицо хорошее, доброе. Лубдулану она, пожалуй, нравится. Такие частенько подкидывают хорошие кусочки после ужина. Ну а мужчинам нравится и подавно. А главное — никакая она не городская. То есть, городская — норильчанка, получается; но родилась-то и выросла в селе, в далёком советском Казахстане. Своя девка, справная, по лицу и по рукам видно, по улыбке. Да и ноги ничего!

— А ты молодец, охотник! — толкает дядя Петя украдкой Лёшу локтем, кивая на молодую жену. — Метко попал!

Лёша смущённо улыбается — он неразговорчив. Дядя Петя и Лёша носят на причал мешки с мукой и сахаром; Лёша — те, что полегче. Канистры с бензином переносить помогает Таня. Вот настоящая ирония судьбы: собрались в отпуск, ещё месяц назад сели на теплоход в Дудинке — и на тебе, аппендицит! Отвалялся Лёша в районной больничке, Татьяна за ним ходила, терпеливая. Нет, хорошая баба, хорошая. Да… Аппендицит вырезали, свежий шрам остался. Так что теперь племянник бережёт живот, не напрягается.

При Татьяне охотник даже вроде бы как меньше матерится. И во взгляде его, устремлённом за нос лодки, появляется какая-то дымчатая грусть, обычно ему не свойственная. Они уже плывут, и мерный, хрипловатый рокот мотора баюкает Лубдулана. Сым течёт им навстречу, и благодаря этому им кажется, что идут они быстро — а на деле берега напротив почти стоят. Сосны и сосны, невысокие песчаные обрывы, а за ними ещё сосны и сосны, а за ними — облака. Но если хорошенько подумать, то где-то там, очень далеко, под этими облаками — опять сосны.

* * *

А вот и первая остановка. Надо остановиться, сказал дядя Петя, а то и пальнуть могут, такие обычаи. Мимо проплываешь — причаль, отметься. Что не беглый какой и не браконьер, но свой человек, с понятиями. Семья староверов Кивриных здесь живёт уже очень давно, а их предки жили здесь ещё до революции. Может, и ружьё ещё с тех пор висит?

А зовут их Авдотья и Панкрат. Сколько им лет, сразу и не поймёшь. Панкрат бородатый, загорелый, жилистый; Авдотья кругленькая, светлая, когда смеётся — кажется молодой. С ними ещё человек — женщина. Пожилая, вся коричневая нганасанка, в отдельной маленькой избушке. Увидела чужих, почему-то засуетилась, убежала к себе. Дядя Петя усмехается, но молчит. Что-то знает, наверное.

Староверы — нормальные люди, даже приветливые. Баню затопили для гостей, мойтесь на здоровье. Дядя Петя подмигивает украдкой: не боись, племяш, можно париться. В бане одно окошко величиною с голову, не видать ни зги; внутри копоть и дымный дух, все по-чёрному. Мылись стоя, на почерневшую лавку садиться не решились. Конечно, у кержаков эта сажа грязью не считается — но всё же…

Староверы ненавязчивы совсем, не любопытны; однако ж восприимчивы до беседы — отчего же не послушать чужаков, ведь гости — дело редкое. Приготовленный на воде, в собственном соку карп, румяный домашний хлеб и чай на смородине располагают. Рассказывала больше Татьяна, улыбалась. Как летели из Ярцево «кукурузником», а с ними артель кержаков, да все с поклажей, везли бочки на заготовки, короба и всякие снасти под рыбу, грибы, ягоды. И в полёте давай её тошнить, такое дело. А кержаки супятся, бочки свои крышками быстренько закрывают… Смешно! И Панкрат с Авдотьей посмеиваются, как бы извиняясь за единоверцев. Но чай при этом пьют из отдельной посуды…

Что ж тошнило-то, дядя Петя интересуется, летать не любишь? Да люблю, в общем-то, отвечает Таня… и улыбается уже почему-то смущённо. Тему замяли хозяева — тактичные люди эти староверы. В чужую душу никогда не полезут, но и к себе никого не пустят. Одно слово — кержаки!

Долго сидели за чаем, пока не стемнело. Переговорили многое, но запомнилось больше одно: всё время прибегала посидеть с ними и нганасанка. Зайдёт, зыркнет на Лёшу чёрным глазом, усядется на краю скамьи. Через десять минут уже нет её. А потом опять появляется… да каждый раз в другом сарафане! Шепчет дядя Петя племяннику: у этой бабки сундук есть с нарядами, бог знает откуда; так вот раз в полгода она их все и перенадевает, как гости заглядывают. Хоть и нганасанка, а всё ж таки женщина!

Потом стемнело, разошлись спать. Тайга стоит рядом, молчит, ветра нет. А Лубдулану что-то мерещится. Кажется ему, что совсем недалеко в тайге бродит кой. Большой кой, чёрный, тот самый… Кой как гора. Бродит без боязни и суеты, потому что понимает свою силу. Но и не выходит на побережье, к обрывам, таится за стволами, гудит по лесу, тяжело пахнет. У тех, кто в избе, есть ружья, но как им объяснить про то, что там именно кой, а не обычный медведь? Как рассказать обо всём хозяину, если он не слышит тебя?

* * *

Приплыли!

Какое-то время ещё стучит в головах заглушённый мотор, какое-то время ноги ставятся на землю осторожно, ожидая, что качнётся лодочное дно. Но это быстро проходит.

Не успели втащить мешки в дом, как примчались собаки. Крутятся вокруг хозяина, гостей обнюхивают недоверчиво. Машка, Ветерок и Алтай. Машка — за главного, настоящая охотница. Ветерок и Алтай — в помощниках, ещё молодые, просто сильные; а умница Машка — она молодец, Лубдулан это признаёт. Наследница.

— Машка — она молодец, — между делом объясняет дядя Петя, наводя холостяцкий порядок на столе, — она свой закон имеет. Эти двое — балбесы пока, охламоны. Только и знают, что пожрать да зайца гонять… А вот тут и ляжете, я прибрался. Вот вам и шкура медвежья, тепло будет непременно. А я вот там, в углу залягу, мне привычно. Сплю крепко, как бревно. Так что это… вы там не стесняйтесь, дело молодое, известное, на меня и не обращайте внимания. Шуры-муры, это вы свободно… Но могу и всхрапнуть!

Однако же видно — стесняется по-первому Татьяна. И так на шкуру посмотрит, и так. Спросила робко: «Может, есть простыня или одеяло какое?»

— Ну а что же, есть где-то, — ухмыльнулся в усы дядя Петя, — поищем.

Нашлась и