Лейла, или Осада Гренады - Эдвард Джордж Бульвер-Литтон

совершенно не похожего на жилища гренадских мавров. Здесь просматривалось более монументальное и, если можно употребить это выражение, египетское великолепие. Стены были увешаны восточными тканями, шитыми золотом по самому темному пурпуру. Странные слова, по-видимому на чужом языке, были начертаны на карнизах и на низком потолке. Четырехугольные колонны поддерживали его, а вокруг них вились змеи-украшения, расцвеченные золотом и эмалью. Глаза этих змей, сделанные из огромных изумрудов, отливали зеленым, почти живым блеском. На мраморных столах были разбросаны разные книги и музыкальные инструменты, а озаряла все это одинокая серебряная лампада, разливая по комнате свой слабый и тусклый свет. В целом обстановка, хоть и великолепная, но мрачная, странная и наводящая тоску, казалась более свойственной или холодным странам норманнов, или, наоборот, более южным широтам. Это было похоже на комнату в массивных каменных зданиях, издревле защищавших жителей Фив и Мемфиса от знойных лучей африканского солнца. Однако это жилище оказалось под прозрачным небосклоном Андалузии и ничем не напоминало легкие, восхитительные павильоны во дворцах изящных обитателей Гренады.

Лейла стояла в этой комнате, бледная и неподвижная. Губы ее были чуть приоткрыты, а руки сложены на груди. Девушка затаила дыхание и прислушивалась к малейшему шороху: невозможно было представить себе более подходящего образца для картины, изображающей прелестную и сияющую пери, плененную в замке мрачного и злобного демона или джинна.

Легкий стан ее полностью соответствовал всем канонам женской красоты и носил на себе отпечаток той легкой, волшебной грации, которую скульптор, изображая неземные существа, стремится воспроизвести в статуях. Ее волосы, длинные и густые, были почти черного цвета, но легкий золотистый оттенок скрашивал эту черноту, обычную у азиатов, а бледноватый, но равномерно светлый цвет лица мог бы назваться прелестным даже у северных народов. Черты этого лица, имеющего форму слегка вытянутого овала, составляли меж собой редкую гармонию, а за полными, румяными губами открывались зубы ослепительной белизны, затмевающей даже белизну жемчуга. Но главная прелесть этого очаровательного лица заключалась в его выражении, которое говорило о мягкости и чистоте сердца, а также о способности к сопереживанию, что редко встретишь у совершенных красавиц, безжалостных и эгоистичных, а особенно – у изнеженных и сладострастных мавританок. В довершение всего Лейла была умна и образованна, то есть прекрасная оболочка оказалась наполнена прекрасным содержанием.

Прошло несколько минут в ужасной тишине. Лейла снова подкралась к окну и открыла его, чтобы оглядеть сад. Вдруг на лугу, озаренном ярким сиянием луны, показалась тень. Вдали, между деревьями, мелькнул высокий и величественный силуэт ее возлюбленного в ту самую минуту, когда после тщетных поисков врага мавр устремил пламенные взоры к окну Лейлы. Ветви и густая зелень скоро опять скрыли его, но Лейла видела достаточно – она возвратилась в комнату, слезы благодарности побежали по ее щекам. Она упала на колени на одну из подушек, разбросанных по полу, и произнесла:

– О Бог отцов моих[21], благодарю Тебя – он спасен! – Лейла вдруг замолчала, решая мучительный вопрос: – Но имею ли я право молиться за того, кого люблю?.. Я и он поклоняемся не одному и тому же Богу. Мой возлюбленный поклоняется Аллаху, а меня учили презирать эту веру и гнушаться ею! Увы! Чем это кончится? О роковой час, когда мой возлюбленный впервые увидел меня в этих садах, перескочил через стену и сказал Лейле, что ее любит герой, чья рука служит щитом Гренаде и чье имя благословляют все жители! О горе мне! Горе!

Несчастная Лейла закрыла лицо руками и забыла обо всем в своей печали, сотрясаемая беззвучными рыданиями. Прошло некоторое время, никто не нарушил ее безмолвной печали, но вдруг расшитая золотом пурпурная ткань на одной из стен тихо приподнялись, и человек весьма примечательной наружности вошел в комнату. Заметив, что девушка чем-то сильно расстроена, он остановился и устремил на нее взгляд, в котором, казалось, сожаление и нежность боролись с обычной строгостью и суровостью.

– Лейла! – позвал незнакомец.

Лейла вскочила, и яркий румянец вспыхнул на ее щеках. Она торопливо вытирала слезы, продолжавшие литься, и приблизилась, тщетно стараясь улыбнуться.

– Отец, как я рада!

Незнакомец опустился на одну из подушек, разбросанных по полу, и велел дочери сесть рядом.

– Слезы еще свежи на щеках твоих, – произнес он мрачным тоном. – Слезы – общий удел народа нашего. Наши дщери рождены для слез, сыны наши – для стенаний. Пеплом покрылись главы сильных, и потоки слез истекают из очей красоты! О, если б мы только могли сразиться с врагами нашими, если б мы могли дерзнуть, могли поднять главы наши, соединиться и восстать против оков, наложенных на нас нечестивцами магометанами! Увы! Этому не бывать. Но один человек отомстит за целый народ!

Потемневшее лицо отца Лейлы, хорошо приспособленное для выражения сильных чувств, приняло страшный вид. Гнев и ярость отобразились во всех чертах. Лоб нахмурился, рот судорожно сжался, но этот припадок был непродолжителен, и Лейла, пораженная такой бурей страстей, едва успела испугаться, а лицо отца уже снова выражало спокойную суровость.

– Но оставим эти рассуждения, – сказал он. – Не юности и не женщинам суждено заниматься подобными делами. Лейла, тебя воспитывали с нежностью, учили старательно. Может быть, я казался тебе строгим и суровым, но я охотно пролил бы последние капли своей крови, чтоб защитить твою юность от малейшей грусти и печали. Выслушай меня внимательно. Чтобы ты однажды сделалась достойной твоего народа и чтобы часы твоей жизни не протекали в праздности и тягостном безделье, тебе даны знания, которые обычно девушкам не преподают. Не суждено тебе предаваться сладострастным забавам мавританок, не суждено тебе знать их блудные песни, их мерзостную пляску. Нет, твои нежные руки приучены только к положению, которое природа предназначила для поклонения Творцу вселенной. Твой голос знает только песнопения потерянного отечества твоего, хранящие память о наших бедствиях, украшенные именами наших героев и священной торжественностью наших молитв. Книги и поучения мудрецов наших сообщили тебе самое важное из наших знаний и из истории нашей, что может возвысить твою душу, что может наполнить твое сердце сочувствием к святому делу. Понимаешь ли ты меня, Лейла?

Девушка, пораженная и удивленная, потому что она никогда не слышала от отца своего ничего подобного, кивнула с таким серьезным видом, которым, казалось, он был доволен. И незнакомец продолжал изменившимся, глухим и торжественным голосом:

– Проклинай же угнетателей! Дщерь великого еврейского народа, встань и кляни мавританского гонителя!

Сказав это, отец Лейлы встал, поднял правую руку, а левую положил на плечо девушки. Но она в ужасном, безмолвном замешательстве устремила взоры на его лицо,