Жакаранда - Гаэль Фай

втроём навстречу праздничному шуму, неразборчивому напластованию децибел, гнусавому эху зазывал, кричащим вывескам, лужам рвоты у выходов с аттракционов, сладкому запаху чуррос, яблок в карамели и вафель. Большая повязка на голове Клода заинтересовала Надеж.

– Там что-то серьёзное? – спросила она, показывая себе на волосы.

– Ага… вот такущая зарубка, – сказал я, растопырив большой и указательный пальцы. – Но как это случилось, непонятно. Он не говорит – всегда такой молчаливый и ровный.

– Ну и хорошо, как раз отдохнуть после моего братца.

Я не хотел признаваться ей, что Клод мой ровесник. Мне нравилось думать, что у меня есть младший брат, нравилось быть старшим защитником. Надеж остановилась у автодрома. Какие-то шумные парни с толстым слоем геля на волосах таранили там друг друга под ритмичный евродэнс.

– Забей, – сказал я, – с его раной слишком опасно.

– Ну и пофиг, всё равно музыка отстой.

Клод шёл с широко раскрытыми глазами, вбирая в себя всё: разноцветные огни, стробоскопические вспышки, перекличку световых шоу, киоски со сладостями, волнообразно взмывающих и опускающихся на деревянных карусельных лошадках детей, крики взрослых на экстремальных аттракционах. Он остановился перед цепочной каруселью, явно показывая свой выбор. Я купил три билета, мы сели в люльки, и стартовый звонок пронзительно взвизгнул. Перекрикивая квиновский “Ритм ночи”, хозяин заорал “Пое-е-е-ехали!”, железные цепи начали натягиваться, наши ноги оторвались от земли, а сиденья накренились под действием центробежной силы. Карусель вращалась всё быстрее, музыка оглушала, хозяин в кабинке гнусаво завывал в микрофон что-то неразборчивое, усиленное эхом динамиков. Я беспокоился за Клода: его пальцы намертво впились в цепи. Надеж кричала, раскинув руки. Карусель ускорилась ещё. Клод закрыл глаза. Надеж орала в небеса, ветер трепал её волосы. Из-за скорости всё смешалось в смутные пятна, мир вокруг исчез, расплывшись в вихре света и звука. Когда карусель остановилась, я бросился к Клоду. Он сидел на своём месте, зажмурившись, опустив голову, и весь трясся.

– Как ты, Клод? Прости меня, прости…

– Расслабься, – успокоила Надеж, – он не плачет. Пацан буквально ржёт до слёз.

Действительно, согнувшись и держась за живот, Клод плакал от смеха.

– С ума сойти… Мама мне точно не поверит.

После поезда-призрака и игровых автоматов у меня осталась только пара монет на тир. Пока я старательно целился в парящие внутри ящика воздушные шарики, Надеж с Клодом жадно поглощали сладкую вату, отрывая от неё лоскуты. Я промазал все выстрелы, и Клод был огорчён. Он настойчиво показывал нам на плюшевого медведя. Поскольку пуль у меня не осталось, я объяснил ему, что у меня больше нет денег и я не смогу выиграть игрушку. Он продолжал дёргать меня за рукав, тыча в медведя пальцем. “Дружище, ты уже вырос из мягких игрушек!” – отрезал я, беря его за руку, чтобы вести домой. Было видно, как ему грустно. Вся радость последних часов улетучилась, и на обратном пути от неё остались одни воспоминания.

Перед самыми осенними каникулами маме нужно было поехать с Клодом на три дня в Брюссель, навестить “дальних родственников”. Я бы с радостью поехал тоже, но они выезжали на неделе, а мне нельзя было пропускать учёбу. В день их возвращения звонок в дверь раздался только ближе к полуночи. Я не спал, уже который час я нетерпеливо расхаживал по комнате. Я сбежал по лестнице, крикнув отцу, чтобы он дал мне открыть самому. У меня был сюрприз для Клода: Надеж вернулась тогда на ярмарку, разнесла все шары и добыла его медведя. Но когда я открыл дверь, под навесом крыльца стояла только моя мать с чемоданом.

– Где Клод?

– Привет, для начала. Почему это ты до сих пор не в постели? Не стой в дверях, дай я войду.

Она поцеловала отца, поставила чемодан и повернулась ко мне.

– Где Клод? – повторил я, сдерживая злость, которая уже клокотала внутри.

– Присядь, Милан.

– Нет, мама, ответь на вопрос.

Из-за дурного предчувствия к глазам подступили слёзы.

– Клод вернулся в Руанду. Отыскались его живые родственники. Милан, он не мог остаться с нами.

Я стиснул кулаки от гнева. Две крупные слезы разбились о плиточный пол. Сдавленным голосом я выдохнул:

– Ты обещала, что он останется. Ты сказала, теперь у меня есть брат.

– Милан, ты о чём вообще? Мы думали, он сирота, а тут нашлась его семья. Ему же лучше…

– Ты мне наврала! – выкрикнул я.

Хлопнув входной дверью, я побежал, не разбирая улиц, прочь, подальше от этого дома, от их лживого и притворного молчания, от этих чужаков, зовущихся моими родителями. Отец кричал мне в спину, требуя немедленно остановиться. Вылетев на аллею вдоль станционной ограды, я обернулся и увидел, что он бежит за мной в пижаме и тапках.

– Милан, сейчас же вернись!

Последняя электричка из нашего пригорода в Париж прогудела перед отправлением. Я ускорился, взмывая по лестнице вокзала, перепрыгивая ступеньки. Всего двадцать, десять, пять метров до поезда; я бросился в первый вагон, и двери захлопнулись прямо за мной. Подбежавший отец пробовал их раздвинуть – безрезультатно; он бил в стекло, кричал машинисту, чтобы тот не трогался, однако безучастный поезд тяжело подался вперёд и погрузился в ночь. Я был в вагоне один, поезд болтал меня из стороны в сторону, свет то и дело мигал, колёса пронзительно скрежетали на каждой стрелке, токоприёмник искрил. Я сел у окна, держа на коленях плюшевого мишку Клода. Всё мое тело дрожало от гнева. Между станциями Сен-Клу и Дефанс в окне развернулся Париж, во всю его длину, с Эйфелевой башней по центру, и лучи прожекторов на её верхушке вращались, как маяк для потерянных вроде меня. Мало-помалу я приходил в себя и не мог понять, зачем я здесь – в этом поезде, в этой ночи, в этом городе, в этой жизни; я хотел никогда больше не возвращаться домой, я мечтал навсегда сбежать к неведомым озёрам, усеянным дикими островами, в далёкие земли, сплошь в солнечных брызгах.

На Сен-Лазарском вокзале меня поджидала железнодорожная полиция. Видимо, отец поднял тревогу, так что двое патрульных доставили меня домой. Когда родители открыли дверь, я, не глядя на них и не сказав ни слова, устремился в свою комнату и заперся на ключ. Постель Клода исчезла. Я стащил свой матрас на пол, уткнулся лицом в подушку и, прижав к себе плюшевого медведя, снова заплакал. Я чувствовал в самой своей глубине, что где бы он ни был, неважно, спит он или бодрствует, Клод сейчас тоже плачет, и рядом нет никого, кто поддержал бы его, утешил, прошептал бы на ухо, что завтра всё