Последний день лета. Книга 2 - Андрей Михайлович Подшибякин

непредвиденной ситуации с участием милиции Бык делал, как он это называл, «ебало тяпкой» – и излучал законопослушность и добропорядочность; сегодня, среди ночи, на битом «крузаке», после пальбы и валяющихся по городу трупов (уже по-трезвому с грустью вспомнил Гогу Штаны), с этой еще пацанвой на заднем сиденье…

Кстати.

Бык перегнулся назад и сказал:

– Сгоняли, блять, в Танаис по-быстрому – и сами чуть в пиздорез не попали, и я с вами встрял.

Хмыкнул.

Пассажиры не ответили. Один, патлатый, смотрел прямо перед собой стеклянными глазами и беззвучно шевелил губами. Второй, пухлый, по ходу плакал. Бык отругал себя за излишний напор, и уже серьезно продолжил:

– Короче, станция конечная. До ЦГБ кину, дальше сами. Я вас – не знаю, вы меня – вообще никогда не видели.

– А если, ну, милиция будет спрашивать? – вдруг промямлил пухлый, совсем по-детски шмыгнув носом.

– А тогда добрый дядя, по ходу, сядет, – с готовностью ответил Бык, – но друзья доброго дяди тебя всё равно найдут и голову нахуй отболтают. Понял?

Пухлый испуганно выпучил глаза и быстро закивал. Патлатый так и не пошевелился.

Бык аккуратно, переулками вдоль Ворошиловского проспекта, добрался до окрестностей ЦГБ, высадил малолеток у ипподрома и, уже не таясь, рванул из города прочь.

На полпути к Дивноморскому, перед самым рассветом, съехал с трассы и отогнал «крузак» поглубже в степь. Открыл запасную канистру с бензином (Бык был очень прагматичным и, как говорили на Юге, «продуманным» человеком), половину вылил в салон, вторую половину – на капот. Отошел, прикурил сигарету, задрал к небу голову, прикрыл глаза. Удивился, что ему совсем не жалко машины: жопу за нее пришлось порвать изрядно, гнали из Европы по спецзаказу с геморроями, служить «крузак» должен был еще долго и преданно, но…

Он пульнул недокуренную сигарету в открытую водительскую дверь и пошел, не оглядываясь, к трассе.

За спиной полыхало.

На дальнобоях добрался до места, без разговоров сгреб жену и детей, разломал тайник со своим, как Бык это называл, «пенсионным фондом». По цеховым связям быстро купил неприметный «Москвич»-каблук – и налегке, несмотря на протестующий вой семейства, увез весь табор в Абхазию, где их след потерялся.

…А убийство Шварца так и осталось висяком. Во-первых, следакам было чем заняться и без этого: в городе творилась натуральная мясорубка. Во-вторых, обнаруженный на месте преступления подросток-сирота пребывал в шоке и был, по всей вероятности, не в своем уме, – что и объяснимо с учетом того, что приехал он, видимо, в багажнике брошенной на берегу «Нивы». Жертвой оказался какой-то незначительный околобандитский придурок; убийца, судя по следам протекторов, скрылся на неопознанном грузовом автомобиле; обнаруженный ствол со спиленным серийным номером идентифицировать не представлялось возможным (да никто, по правде говоря, особо и не пытался).

Кроме того, совсем скоро у следователей возникло столько и таких новых головняков, что по сравнению с ними легшие в землю в одну ночь отряд СОБРа, майор Азаркин, авторитетный бандит Фармацевт, Гога Штаны и уж тем более Шварц показались сущими пустяками.

8

Шаман привычно скривился от гнилостно-сладкого овощного запаха, кинул сумку под скамейку и влез в снятый с вешалки синий халат. Халат тоже вонял, но по-другому – старым по́том, сигаретами и безнадегой.

Он вышел во внутренний двор. Кивнул сидящим на ящиках мужичкам; те не обратили на Сашу внимания, привыкли. Впрягся в тележку (которую мужички почему-то называли «электророхля»), подцепил первую за сегодня паллету с банками кабачковой икры, потащил в зону погрузки.

Всю эту процедуру Шаман поначалу ненавидел, причем даже не потому, что таскать ящики было неудобно и жарко. Бесило другое – тупиковость и тупость этого занятия. Для грузчиков, в складчину плативших ему триста рублей в день за то, что Шаман делал их работу, «Смычка» была конечной жизненной станцией. Для понимания этого не нужно было быть дохрена психологом: Саше хватило их потухших глаз, трясущихся рук и одинаковых мятых лиц.

Стать такими, как они, Шаману страшно не хотелось – но всё, кажется, к этому шло.

– Алё, пионер, ровнее тарань, – крикнул один из мятых. – Расхуяришь – сам платить будешь!

На него зашикали: подробностей биографии Саши Шаманова смычкинские синяки не знали, но интуитивно чувствовали: этого трогать – не надо.

Кричавший не унимался:

– Тут наука нужна! Ложишь аккуратно, чтобы не звякало. Тянешь мягко, не дергаешь!

Шаман пропускал наставления мимо ушей.

Оттаскал всё, что нужно было. Взял у предводителя синяков свои купюры. Пропустил мимо ушей всё положенное в этом случае бурчание про «охуевшую молодежь» и «дешевле было б самим». Скинул халат, подобрал сумку и пошел в сторону дома.

Он каждый раз удивлялся, как быстро и стремно устает от такой простой, в сущности, работы. На боксе, куда Саша ходил всё реже, усталость была наградой за преодоление себя. На «Смычке» усталость была наказанием за бездарно проебанные два часа.

Улица Лермонтовская тонула в предвечернем медном свете – в марте темнело по-летнему красиво, но еще по-зимнему рано. Хотелось идти помедленнее, дышать этим светом, – но Шаман ускорился: надо было еще погулять с Бертой, глянуть домашку и помочь маме с ужином.

Прошлой зимой, когда они с братом похоронили в Новошахтинске сгоревшего от рака отца, маму удалось уговорить переехать в город. Леха тогда умудрился удачно продать родительский дом, слить хату на Семашко, в которой они с Сашей жили, и намутить частный дом на улице Катаева, прямо за 50-й школой. Условия, на которых Шамановы туда въехали, не озвучивались – на прямые вопросы брат то отшучивался, то давал понять, что всё порешал с серьезными людьми.

И то, и другое получалось у него всё менее убедительно.

Ох, брат…

Дом был очень старым, кривым и, кажется, предназначавшимся под снос. Полы скрипели, даже при легком дожде во всех комнатах капало с потолка и пахло плесенью, проводка искрила. Зато под окнами было место для небольшого садика, где мама сразу посадила помидоры, редиску и маленькие желтые цветочки, названия которых Шаман никак не мог запомнить: что-то длинное, витиеватое и похожее на медицинский диагноз.

Два соседних участка пустовали: дом на левом, кажется, недавно сгорел, а правый казался заброшенным – заросшая по крышу высокой травой покосившаяся хата, полулежачий забор и кислый запах канализации. В квартале отсюда шумела улица Текучёва, в двух – никогда не спавший рынок у ЦГБ, вокруг жил, дышал и безобразничал миллионный город, но на задах «полтинника» было тихо и вяло, как в вымершем селе.

Иногда Саше казалось, что на всей улице Катаева остались только они, Шамановы.

А