Последний выключает свет - Сергей Калинин

вообще были друзья. И еще он знал, что Хомутовский талантливее его, умнее, и всегда немножко ему завидовал. Они не были конкурентами, хотя и работали бок о бок лет двадцать.

— Аркадий Яковлевич, — ректор кашлянул, — давайте потом обсудим.

— А что скрывать? Вопрос несложный. Проблема не в том, кто и что думает. Проблема в том, как много тех, кто не боится. Вы, Петр Тимофеевич, ведь отлично знаете общее настроение и знаете, что говорят по углам. Я всего лишь выразил общее мнение, — Хомутовский развел руками, словно подчеркивая абсурдность этого диалога.

— Балагана здесь не будет. Или уходите, или садитесь и не…, — ректор хотел что-то сказать, но видимо слова были не для такой большой аудитории, а потому промолчал, оборвавшись на полуслове.

— Как детям в глаза смотреть будем? — Хомутовский вдруг взглянул жестко, и стало понятно, что это не блажь неисправимого романтика. — Вы понимаете, что сейчас решается судьба страны? Вы понимаете, что тот выбор, который мы делаем — это наше будущее?

— Надеетесь, что свалите меня? — ректор бросил зло, словно ожидая вопрос. — Не дождетесь.

— Не мы свалим, так сами себя сожрете, — Хомутовский направился к двери. — Я уволен? — Он вдруг остановился.

— Удивительная догадливость, — ректор уже не смотрел в сторону преподавателя.

— Тогда и я, пожалуй, пойду, — Гурвицу показалось, что это не его голос, и не он сейчас встал с места, направляясь за старым другом.

Они шли к выходу в полной тишине, и звук шагов казался слишком громким. Не оборачиваясь, затаив дыхание и не веря в происходящее, Гурвиц чувствовал плечо товарища, и казалось, что это всего лишь студенческий капустник, который вот-вот завершится громом смеха. Но громким выстрелом захлопнулась дверь за их спинами, и только на коридоре они взглянули друг на друга недоуменно и, словно только сегодня узнали, кто же они есть.

— Ты как? — Хомутовский, казалось, держался на остатках адреналина.

— А ты?

— Я жену похоронил, дочка замуж за немца вышла, уехала. Мне уже все равно. Ты чего?

— А я думал, ты что-то знаешь и боялся, что без меня в новом мире будет скучно, — Гурвиц вдруг понял, что все решилось само по себе. — Да не знаю, чего встал. Сам в шоке.

Они прошли на кафедру. Осталось собрать вещи.

— Эх, Миша, вот и прошла жизнь. Что делать сейчас? — Хомутовский обернулся.

— Я вообще-то думал, что у тебя план есть? — Гурвиц не переставал удивляться. — Ты никогда не был человеком, который сначала делает, потом разбирается.

— Все бывает впервые.

— Когда похороны были? — вдруг в голову пришла мысль, что о смерти Зои он ничего и не знал.

— Три дня как.

— Я на больничном был, — Гурвиц понимал всю глупость оправданий, но не удержался. — Чего не позвонил?

— Не знаю. Не до того было. Да и какая разница.

— Понятно. Пошли? — Гурвиц осмотрелся.

Они собрали нехитрые вещи, которые оставлять не имело смысла. Собственно, сам набор личных вещей состоял из чашки, пачки чая и пары книг, которые было жалко выбросить.

— Нас по статье или заявление писать придется еще? — Хомутовский оглянулся, и задумчиво замер у окна.

— Не знаю. Потом скажет кто-нибудь. Давай быстрее свалим. Сам понимаешь, наш козел решений не меняет, и прощения просить не придется, — хотелось сбежать, пока не вернутся остальные, и они вышли на коридор.

Фамилии тех, кто был отчислен ранее, уже разлетелись по институту, и они внезапно стали героями. Еще бы, люди пострадали за свободу, первыми вышли на амбразуры и теперь под аплодисменты и одобрительные возгласы студентов пожинали внезапную славу, еще не понимая, что делать и как жить дальше. Гурвиц и Хомутовский, словно две тени проскользнули мимо разгоряченной молодежи, обескураженные и опустошенные.

— Совесть, конечно, чище стала, — Хомутовский нарушил молчание, когда они вышли на улицу, — но на душе мрак. Давненько так тошно не было.

— В наш? — Гурвиц кивнул в сторону бара, куда иногда они захаживали.

— Пошли. Теперь можно.

Солнечный, сентябрьский день. Двое интеллигентного вида мужчин в возрасте неторопливо вошли в небольшое кафе, спрятанное во дворах. Сюда редко забредали случайные прохожие, но в университете об этом заведении знали все. Здесь собирались студенты, прогуливающие пары, сюда заходили вечерком преподаватели, пропустить рюмочку другую после работы, здесь праздновали дни рождения и отмечали корпоративы.

— Бог мой, сколько лет, — Хомутовский обвел взглядом полупустой зал. — Помнишь, как диссертацию мою замачивали здесь?

— Ты про «сколько лет» что имел ввиду? — Гурвиц пробежал глазами по меню. — Что мы старые, или что давно сюда не заходили?

— И то, и другое. Возьмем водки?

— Не рано?

— Какая разница?

— Ты прав. Сегодня никакой. И даже без разницы, если нас увидят студенты, — Гурвиц вдруг подумал, что все страхи, которые столько лет в нем жили, вдруг перестали иметь значение. — Слушай, тебе не кажется, что решив одну проблему, нам придется решать другую. Причем, сложнее. Ты что делать думаешь?

— Не знаю пока. Может, репетиторством заняться. Или, во! — Хомутовский радостно воскликнул. — А давай студентам за деньги задачи решать.

— Отличная идея, — Гурвиц оторопело смотрел на внезапно ожившего товарища. — Это прямо перелом в карьере.

— Давай, — Хомутовский поднял рюмку. — Не чокаясь. Сегодня мы поминаем и нашу жизнь.

— Похоже, да. Ощущение, что сидим на собственных похоронах.

Они подняли рюмки и едва успели выпить, когда в бар ввалилась группа молодых людей, вдруг замерших у двери.

— Михаил Моисеевич!

— Аркадий Яковлевич!

— Вы лучшие!

— Мы победим!

— Вы еще вернетесь!

— Мы гордимся вами!

— Мы подписи собираем уже!

Со всех сторон неслись слова поддержки, восторги, вдруг раздались аплодисменты. В минуту они стали героями. Неожиданно даже для себя самого Гурвиц почувствовал, как навернулись слезы.

— Да бросьте, — Хомутовский вяло отмахивался, и было заметно, что он также расчувствовался.

Слава об их демарше уже облетела стены университета, и теперь именно они стали главной сенсацией дня.

Сколько раз в своей жизни Гурвиц задумывался, будет ли ему что вспомнить потом, в старости. Теперь, когда она пришла, неожиданно и неотвратимо, беспокоила иная мысль: не пора ли жалеть о том, что не смог и не успел. Порой закрадывалась тревога: «А не пролетело ли все мимо? Не напрасны ли усилия? Что же важное он пропустил?». И только сейчас вдруг показалось, что героем стать совсем не сложно. Один шаг навстречу страху. Жизнь в суете, в утренних тяжелых подъемах, в вечерних переживаниях — все позади. Вот он, свободный, счастливый и настоящий. И ведь как хотелось быть именно таким: признанным, искупаться в овациях, насладиться внезапной, а на самом деле, заслуженной славой. Просто. Слишком просто и именно потому странно. А точнее, обидно. Оказалось, что это не