Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

«Зверей» рвало в клочья, забрасывая пахучими кишками и парящим ливером кусты, но доставалось и своим. Однако внизу потери были в десятки раз больше — размен выгодный. И вот ребята нестройно, один за одним, запели, завыли старинную, предсмертную песню:

На верх, вы, товарищи! Все по местам.

Последний парад наступает…

И Егорка с радостью подхватит, даже выкрикнет в каком-то гибельном, восторженном одушевлении:

Врагу не сдается наш гордый «Варяг»,

Пощады никто не желает…

А рота уходит, неумолимо уходит на небо. В новеньких бушлатах. Строем. Один за одним… Вот и комбат уже погиб, которого пытался закрыть собой один солдатик-пулеметчик, оба и погибли, в обнимку. Еще двоих достали свои же осколки. Но пощады, — слышите, общечеловеки? — пощады солдат наш не желает. Как всегда. Кто сможет упрекнуть его за это? Может, сейчас это единственное право русского солдата — умереть несогнувшимся.

…«Звери» так и не смогут пройти через тот перевал, хоть соотношение сил было двадцать семь к одному, — они отступят и уйдут в первое весеннее утро другим путем, оставив на перевале семьсот окоченевших трупов. Наутро, первого марта, под горою будет дымиться порубленная, искореженная буковая роща, и из всей восьмой роты в живых останутся лишь только трое перемазанных кровью и грязью, израненных, полузамерзших солдат, — совсем как в другой старинной, фронтовой песне…

Сила одолевается мужеством, а судьба — дерзостью. Рядовой Стрижов выживет, его, вдовьего сына, Боженька сохранит. Никогда уж больше не назовут его ни Щеглом, ни салагой, — какой он теперь салага и щегол? — и он еще понянчит своих деток. Которых нарожает ему любимая Виктория.

Пусть же вырастут они, как и батька Егорий, — победителями.

* * *

«Сейчас мы совершим церковную молитву к Богу о наших доблестных воинах-мучениках и героях. Пусть наши слезы, наши молитвы и наша любовь согреют их остывшие лица. Знайте, воины наши, что вы сейчас не в окружении врагов, вас окружают ваши любящие соотечественники. Родные и близкие. Вы сейчас в объятиях родной Руси, в объятиях наших православных святынь.

Святая наша Церковь вместе с Родиной-Матерью склоняется сейчас пред вами с благодарностью за ваш богатырский подвиг, за верность, за вашу любовь ко всем нам.

О Боже наш! Ты скорбящих мир и труждающихся отрада, дыхание живых и мертвых, воскресение и жизнь, пошли воинам нашим, убиенным на поле брани, небесную радость, мир, упокоение и вечную славу. Аминь».

Слова-то, конечно, правильные, — но, по большому счету, это всего-навсего только слова…

КАТАРСИС

Я проснулся, как всегда, — от колокольного звона. Приоткрыл балконную дверь, и вместе со свежестью в комнату вплыла-вкатилась благородная очищающая бронза. А следом — волны псалмов, тягуче-сладких. Я лежал, потягивался и плыл, плыл, нежась в торжественно-чистом потоке мягкого и жесткого, бархатного и металлического, и мечтал о… ну, о чем мечтают по утрам молодые, здоровые мужчины?.. Прямо сейчас хотелось, сию минуту. Позвонить, что ли, рыжей Марго? Нет, пока доедет, пока то да се… И желание всякое пропадет. Вот если б она сама догадалась и объявилась: привет, я тут рядом, из углового автомата… Чтобы мне и дел было — встать, отпереть дверь, раздеть и на руках занести в теплую постель, на диван леопардовой расцветки. Ведь не приедет, не позвонит, не догадается…

А колокола между тем звенят-заливаются, голосят прямо, вот-вот и полопаются от натуги их бронзовые бока. И тягучий хор вторит им, мощный, слаженный, медовообволакивающий. Что это они? Праздник сегодня какой, что ли?

Вдруг звуки эти покрывает телефонный требовательный звонок. С трепетом хватаю трубку: неужели?.. Но вместо вкрадчивого воркования этой рыжей бестии слышу в трубке голос друга. Он тут рядом, сообщает, за углом. Собрался вот в церковь, сегодня же праздник большой — какой? — а Успенье. Может, составил бы компанию, а? Давно ведь уже собирался, еще на «день ангела»…

Что-то подняло меня с постели. Сейчас! Сейчас! Быстро, почти лихорадочно собрался и, даже не позавтракав, выскочил на улицу. В тихий августовский день, в теплый залитый светом мир, наполненный переизбытком жизни, что всегда начало увядания, — в мир, где гудели, разрывались, плакали колокола.

Через десять минут мы были в церкви. Народу в храме оказалось на удивление много. Мы стали в сторонке и незаметно слились с толпой, а толпа постепенно скристаллизовалась в народ, и мы нашли свое место в этом мощном потоке, растворились в общем порыве.

Прямо передо мной светилась из темноты старая фреска-список Иверской Божьей Матери. У нас ее называют — Плачущая. В зрачках нарисованных, как в живых, отражались голубоватые огни свечей, и Пречистая словно заглядывала в мою душу, смурную и темную. И скорбела о непутевой моей жизни. Я то и дело взглядывал на икону, как на живого, близкого и честного человека, с каждым разом все более и более смущенно, и сами собой, кажется, стали рождаться слова:

Пресвятая Владычица моя, Богородица, святыми Твоими всесильными мольбами отжени от меня, смиренного и окаянного раба Твоего…

Далекий невидный во тьме купол над темечком гудел от песнопений мощных и слитных, массы, скопища народа замерли в едином сладостном порыве, и сердце мое то трепетало, то пропадало куда-то, то истекало чем-то сладко-горьким — вот как эти тающие свечи, как эти мерцающие огни вокруг, — и пронзали, и жгли, и укоряли меня скорбные очи Пресветлой.

… отжени-отведи уныние, забвение, неразумие, нерадение, и все скверные, лукавые и хульные измышления от окаянного моего сердца и от помраченного ума моего…

И мне не то что произносить, или как-то еще материализовывать свои недавние мечтания, — мне даже вспоминать было странно и страшно то, что бывало-случалось в моей квартире, под чистый звон колоколов, под возвышенные песнопения, особенно в последнее время, когда появилась эта рыжая Марго, эта длинноногая бестия… Да, в тихую погоду, когда через открытую балконную дверь совсем отчетливо доносятся звуки церковной службы и когда я просыпаюсь от этих звуков, и частенько не один, а с кем-нибудь из своих многочисленных, как у нас говорят, жалмерок, и потягиваюсь в теплых потоках этих звуков, и касаюсь нежного, ждущего тела, — о, что тогда начинает твориться на моем многострадальном диване леопардовой расцветки, — хоть святых выноси. Особенно любит такие «накладки» Марго, она часто и восторженно говорит, что ее это по-особому как-то возбуждает, такое музыкальное сопровождение, — и ее