Карамболь - Вячеслав Иванович Дегтев

… и погаси пламень страстей моих, ибо нищ я и окаянен, и избави меня от многих и лютых воспоминаний…

Ну куда, куда мне деться от лютых своих воспоминаний? Они — как жернова необъятные у меня на груди. Как вериги тяжкие, что не дают простора движениям, как камни грузные на шее — мешают подниматься и всплывать к чудесному, теплому и ясному свету. Я всегда бравировал своей независимостью и свободой — свободой делать все, что ни заблагорассудится. Не унимал гордыню, даже когда и следовало бы ее унимать; не кланялся, даже по этикету, если не хотелось кланяться. Не шел к цели, а порой ломился — по чужим судьбам, по чужим головам. Крушил чужие самолюбия, попирал чужие амбиции — и частенько даже не замечал этого.

… многих и лютых воспоминаний и предприятий, и от всех действий злых береги меня…

Ни за что про что обидел Виктора Викторовича, да не просто обидел, ответив на зло злом, а буквально размазал по стенке — одним хлестким, обидным, но абсолютно правдивым словом; выжившего из ума подленького Виктора Михайловича наказал оглаской его вертухайского прошлого — а мало ли народу служит по тюрьмам и зонам, ведь есть же среди них и приличные. Музейному лидеру-вожаку, несостоявшемуся стихотворцу, недвусмысленно напомнил о его непроходимой бездарности. Зачем нужно было сотрясать воздух? Они и так уже наказаны — той участью, которую имеют, и тем осознанием собственного ничтожества, которое не дает им покоя ни белым днем, ни темной ночью.

… ибо Ты благословенна от всех родов, и славится пречестное имя Твое во веки веков. Аминь!

Тягучее пение обволакивало меня, пеленало по рукам и ногам, и я сладко тонул, тонул в этом потоке, и пытался плыть, и барахтался, и плакал — безутешно, по-детски, навзрыд. Давно неиспытанная легкая благость сиянием мягким разливалась в душе. И глаза стали видеть то, что раньше не видели. И многое открылось им…

И вспомнил я отца и мать, простых наивных крестьян, и свою недавнюю с ними ссору. Ведь из-за пустяка полнейшего поссорились: отец не там и не так изгородь задумал поставить, кривую и неказистую. А я на него накинулся… И раскаяньем наполнилась душа моя. Простите меня, неблагодарного, блудного и ленивого сына, родные мои труженики!

И вспомнил я сыновей своих, и всякие нелестные свои отзывы о них — «неудачные дети!» — и их поистине ангельское терпение и смирение, и даже, несмотря ни на что, уважение ко мне и почитание, какой-никакой отец, хоть и непутевый; и свой гнев, частый и порой беспричинный, и свою скорую расправу, и свое предательство по отношению к ним. И раскаяньем наполнилась душа моя. Простите, ребята, родителя своего! Хоть и наперед знаю — нет мне прощенья.

И вспомнил я старого Учителя, и свой поспешный разлад с ним, и меньшую дочку, которая даже имени моего лишена, и ее несчастную маму, и кума, толстого, добродушного человека, и крестницу, с которыми «не знаюсь», и ту, у которой было два аборта, и ту, у которой было три выкидыша, и ту, которая скоро должна родить («для себя»), и ту, с которой записан на бумаге, но перед людьми и Богом — чужие… Им всем я испортил-сломал-угробил жизнь, и даже не заметил, не осознал этого. И вспомнил я также ту, у которой муж-импотент, и ту, у которой жених в Норвегии, наивный дурачок, и ту, которая прибегает по средам, в обеденный перерыв, — и вспомнил рыжую Марго…

И увидел вдруг пропасть, что разверзлась предо мной, и ужаснулся — глубине ее и черноте. А грехи мои тяжкие, будто гири многопудовые, все влекли меня и влекли — вниз и во тьму. И взмолилась душа: Боже, не оставь раба своего!..

И так стоял я, над пропастью, над бездной этою незримой, не чуя ног, не чуя рук, не помня себя, стоял и плакал, и вдруг очнулся от брызг, которые попали на лицо, — то улыбающийся розовощекий батюшка кропил крестообразно святой водой. И утер я лицо, смешав святую воду со жгуче-сладкими слезами, и великое почуял облегчение и преображение какое-то чудесное.

И решил: приду домой, позвоню куму, приглашу его к себе вместе с крестницей (тем более, что недавно была годовщина со дня крестин — крестили, кстати, в этой самой церкви), схожу попрошу прощения у Виктора Викторовича, сведу все на шутку, и у Виктора Михайловича попробую вызвать улыбку на сухих его губах, обидел стариков, и одного и другого, и даже не заметил своего зла, встречусь с Учителем, которого тоже оттолкнул резким словом, обидел и совсем уже забыл об этом: простите, скажу, Иван Васильевич, дорогой, я был груб с вами и не прав! Потом нужно что-то делать с личной жизнью — давать отставку рыжей Марго, а заодно и всему косому десятку приходяще-ночующих полужен-полужалмерок, а с той, верной и тихой, у которой растет дочка, оформлять отношения — сколько ж можно купаться во грехе…

С таким решением вышел я из храма. Друг куда-то пропал. Я и не заметил — куда и когда. Солнце сияло, когда я вышел, и мир пребывал в Добре и Справедливости, казался помолодевшим и словно умытым. Свиристели оживленно воробьи, копаясь в подсолнечной шелухе, а сизые голуби доверчиво танцевали прямо у самых ног… Решение мое было — неколебимо.

Выходя, увидел со спины толстого человека, похожего на кума. А с ним девочку, похожую на мою крестницу. Толстый человек тащил упирающуюся девочку, словно стараясь поскорее затеряться в толпе, выходящей из церкви. А девочка оглядывалась на меня со страдальческим выражением на лице — то ли крестница, то ли нет, не разобрать. Лет-то уже сколько прошло… И словно туча наползла на небо.

А вот и Марго! Она ждала меня у церковных ворот. Нервно прохаживалась, косясь лиловым глазом, что у нее всегда дурной знак. Такие глаза у нее не предвещают ничего хорошего. Ну, ты чего по церквам прячешься? — набрасывается она на меня. Куда обещал повести? А, куда? Он еще переспрашивает?! В театр! Что, уже забыл? А она вот даже билеты купила. На дневную премьеру. Эх, кавалер называется!..

После чего мы идем в театр. И смотрим инсценировку того самого романа, который в рукописи назывался «Евангелие от Сатаны», и в антракте, среди восторженного гогота двуполо-бесполых, среди перстней и сережек, устаревших «хвостов» и модных бакенбардов, среди этого розово-голубого бомонда,