Кто наблюдает ветер - Ольга Кромер

решил сходить в ближайшее к месту гибели отделение милиции. В следственном отделе ему подтвердили, что дело о ДТП было открыто, но передано в прокуратуру. В прокуратуре он выяснил, что дело передано в органы и теперь им занимается КГБ. Он попытался через знакомого навести справки в КГБ, знакомый сказал, что ничего не знает. Но через несколько дней моему коллеге позвонили и начали очень тщательно расспрашивать, что ему известно об этом деле. После чего настоятельно посоветовали больше не интересоваться. Коллега оказался достаточно благоразумным человеком, не стал пренебрегать советом и заниматься этим делом перестал.

Он замолчал, взял со стола часы, посмотрел выжидающе.

– Фамилия Марцинкевич вам ничего не говорит? – откашлявшись, спросила Марго.

Розенштейн резко, со звоном, захлопнул часы, глянул остро и внимательно, побарабанил по столу пухлыми короткими пальцами, сказал:

– Нет, эта фамилия мне ничего не говорит. И вам вряд ли что-нибудь скажет. Увы, больше не могу уделить вам ни минуты, ждет клиент. Ребекке – мои наилучшие пожелания. Вам – по-прежнему советую не ворошить старое. Но если вы все-таки решитесь – удачи.

Он встал, быстрой упругой походкой, неожиданной в таком полном пожилом человеке, подошел к двери, открыл, придержал.

Марго встала, поблагодарила и вышла из кабинета. На выходе из здания она долго не могла попасть в проход вращающейся двери, пока солидный седовласый мужчина не взял ее под руку и не вывел.

– Вам помочь? – спросил он на улице с профессиональным участием.

Марго помотала головой, перешла дорогу и села на лавочку в чахлом скверике напротив.

Все было ясно ей теперь, так ясно, словно она сама была там двадцать три года назад, во время случайной встречи где-нибудь на улице, когда палач и жертва узнали друг друга. Что сделал ее отец двадцать три года назад, она могла только догадываться. Но что нужно сделать сейчас ей самой, понимала совершенно точно.

Часть вторая

Глава 8

I

– А теперь, ребята, если у кого-то есть вопросы к Маргарите Алексеевне, можно их задавать.

Не успела ведущая договорить, как вскочила девчонка с первого ряда, худая, высокая, в очках, спросила:

– Как вы стали писателем?

На каждой встрече с читателями кто-нибудь обязательно задавал этот надоевший ей до смерти вопрос, и приходилось повторять скучное, педагогически правильное: мечтала с детства, трудилась и добилась.

Но сегодня с утра у Марго было дурацкое настроение, которое Глеб называл «Баба-яга против», к тому же девочка, угловатая, длинноногая, с остреньким умным личиком, напомнила ей собственные школьные годы, и Марго спросила:

– Почему тебе это интересно? Ты хочешь стать писателем?

– Хочу, – не колеблясь, сказала девочка, и Марго поразилась ее бесстрашию: на виду у полшколы признаться в такой почти несбыточной мечте.

– Почему?

– Потому что писатель может прожить не одну, а много жизней, – так же уверенно и четко ответила девочка, и Марго поразилась еще больше.

– Твоя честность заслуживает такого же честного ответа. Возможно, другие ответят на это вопрос по-другому, но, на мой взгляд, на мой личный взгляд, писателем стать нельзя. Им можно только родиться. Не все, родившиеся писателями, становятся писателями, кому-то это неинтересно, кому-то не позволяют разные жизненные обстоятельства, у кого-то не хватает образования…

– Вы говорите про талант? – перебила девочка.

Директриса обернулась и тихо, но так четко и властно произнесла: «Хомякова!», что Марго показалось, будто вздрогнул весь зал разом.

Она успокаивающе помахала директрисе рукой, продолжила:

– Да, я говорю о таланте. Это необходимое условие. Но недостаточное. Никакой талант, никакое воображение, никакая наблюдательность и умение гладко писать не сделают человека писателем, если он не готов к тяжелому труду и, может быть, самое важное – к обидам и к поражениям.

Ведущая деликатно кашлянула за ее спиной, но Марго не оглянулась, восторг свободной речи захлестнул ее, и надо было торопиться, успеть сказать прежде, чем остановят.

– Может быть, одна из самых главных вещей, которые нужны писателю, – это слоновьей толщины кожа, чтобы не ранили отрицательные рецензии критиков, не задевали недоброжелательные отзывы читателей, не обескураживали насмешки коллег. Но, с другой стороны, писателю нужна необыкновенно тонкая кожа, пропускающая чужую боль и позволяющая переживать ее как свою. Без этого умения писатель никогда не сможет прожить те многие жизни, о которых ты говорила. Как сочетать несочетаемое?

Она перевела дыхание, готовясь говорить дальше, но ревнители порядка были наготове.

– Спасибо, Хомякова, – сказала ведущая, – а теперь свой вопрос задаст Сережа Рекемчук.

– Каковы ваши планы, пишете ли вы новую книгу и будет ли эта книга продолжением «На холме и под холмом»? – чистым звонким дискантом тут же пропел-проговорил с первого ряда аккуратно причесанный Сережа в отглаженной белой рубашке, в идеально завязанном пионерском галстуке.

Марго вздохнула и покорно вернулась в привычную колею – не скандалить же на глазах у детей.

– Да, я пишу новую книгу, она будет продолжением моей первой книги.

– Но ведь Маринка не выжила, – крикнула с места Хомякова. – Какое тут продолжение?

– Хомякова! – не поворачиваясь, гаркнула директриса, и мощный ее бюст заколыхался, как студень.

– Во второй книге будет рассказана история Лили и Сени, – объяснила Марго, и зал оживился, загудел, зашептался.

Господи, очередной раз поразилась Марго, неужели они и вправду читали, вот они все, все двести мальчиков и девочек, сидящих в этом зале, неужели они прочли книгу и полюбили ее, и им не все равно, что с кем было дальше. За два с лишним года можно было привыкнуть, но она не привыкла.

– Почему Пашко не вернулся за Маринкой? – спросил высокий красивый мальчик в белой водолазке.

Этот вопрос тоже задавали часто. Марго вздохнула. Потому что в реальной жизни Пашко звали Мойшке, а Марину – Рина. И спастись было невозможно ни ему, ни ей, и придуманный Марго конец – это просто, как сказала Люська, паровоз для вывоза книги на публику. Но говорить этого было нельзя, и Марго ответила:

– Потому что это было очень опасно, практически невозможно.

– Я бы вернулся, – сказал мальчик.

– Он бы Бубнову спас, – крикнул кто-то из зала, и по рядам прокатился сдержанный смешок.

– Я бы вернулся, – повторил мальчик и сел.

Даже со сцены было видно, как у него пылали уши. «Конечно, ты бы вернулся», – подумала Марго. В пятнадцать лет все мы возвращаемся спасать тех, кого любим. Даже когда спасти невозможно. А вот в тридцать уже не все.

– У Маринки с Пашко была любовь? – крикнула с последнего ряда девочка и тут же села, спряталась.

Зал снова встрепенулся, захихикал,