Прощаль - Борис Николаевич Климычев

— Золото народ спрятал. А деньги. Не сомневайся, керенки самые последние деньги, которые властями выпущены, стало быть, ходят. Иди, трать поскорей. Время дикое.

Коля тут же отнес один рулон керенок Фаддею Герасимовичу, чтобы старик купил себе корову. И попросил старика, чтобы тот отвел его на Войлочную заимку к матери Анне Петровне.

На заимке их встретили лаем огромные лохматые собаки. Некоторые лаяли из подворотен, а иные — с крыш небольших избушек. Немало собак бегало и по улице. Фаддей Герасимович хотел, было, подобрать палку побольше размером, но Коля воспротивился:

— Что вы! Это еще хуже! Сожрут вместе с палкой.

— Где здесь дом Бабинцева? — спросил Фаддей Герасимович старушку, сидевшую на лавочке.

— Бабинцева? — переспросила старушка, сунула в рот два пальца и оглушительно свистнула. Тотчас появились два паренька в кепках набекрень, так, что один глаз был закрыт кепкой, а второй едва выглядывал из чёлки, оба они сплюнули сквозь щели зубные, так, что слюна длинной струйкой почти долетела до пришлых. Парнишки, поплевывая, напевали жалобную песню:

Течет речка вдаль, в урман,

Моет золотишку,

А молоденький жульман

Заработал вышку.

А молоденький жульман

Заработал вышку!

— Вам чего тут надо, фраера задрипанные? — спросил один паренек, второй достал из кармана финский ножик и стал пробовать острие на ногте.

— Я маму, Анну Петровну, видеть хочу, а — она, как мне сказали, в доме Бабинцева живёт, — вежливо сказал Коля.

— Мама твоя — бикса[16], в карты заиграна, а Бабинцев с тебя лапши настрогает!

— Зря вы так. Я маме деньги принес! — сказал Коля, — вот, полный чемодан.

— Деньги? — оживился первый паренек, и вынул из кармана финку, — полный чемодан? Ну это нам подфартило…

Оба паренька зашли так, чтобы отрезать пути отхода Коле и Фаддею Герасимовичу.

В этот момент вышел из ограды никто иной, как Аркашка Папафилов.

— Здравствуй Аркадий! — поспешил поздороваться Коля, — помоги ты мне с мамкой повидаться. А то тут парнишки какие-то с ножами.

Аркашка сказал парнишкам, чтобы сгинули. Они послушно ушли. Он подошел ближе и сказал:

— Чудак ты Коля, разве можно лезть в пасть прямо к удаву?

— Но мама сама меня искала, к моему приютскому дядьке приходила. Хочет, чтобы я её забрал, вдвоём бы зажили. У меня теперь деньги есть…

— Деньги? — встрепенулся Аркашка, — откуда? И ты сказал этим паренькам про это? Сколько у тебя?

Коля рассказал про Туглакова, про керенки.

— Уф-ф! — надул щеки Аркадий, — отлегло! Айда в мою хазу[17].

Он зашагал к калитке, жестом пригашая следовать за ним. Коля последовал не без робости, но не верилось, что Аркаш-ка, знакомый ему с детства, способен на что-то страшное, ну, шкодник он был, верно, но не более того. И мать видеть очень хотелось.

Они вошли в усадьбу густо заросшую тополями, ветлой, боярышником, калиной, даже домов за ветвями было не видать. В глубине усадьбы виднелся рубленный из огромных брёвен обширный одноэтажный дом. По обеим сторонам крыльца были устроены собачьи будки, такие, что могли бы служить жильем и человеку. Из будок выглядывали громадные цыганские волкодавы.

Аркашка шепнул:

— Не дай бог кому бы то ни было подойти близко к такой собачке. Их Бабинцев со щенячьего возраста обучает носы людям откусывать. Как? Просто. Помощник играет роль чужого. Надевает маску, входит в ворота, металлическая маска покрашена под цвет человечьей кожи, а спереди — вместо носа — гусиная лытка. После такой выучки они любому незнакомцу нос откусят в момент. Ясно? Но мы в дом Бабинцева не пойдем. С начала в мою хавиру[18] заглянем, я тебе кое что покажу, а уж потом пойдем и к мамке твоей, Анне Петровне.

Подошли к малой избушке, Аркашка сунул руку под крыльцо, что-то там дёрнул и дверь сама собой отворилась:

— Секрет! — подмигнул Аркашка. — Вообще замков не держим, вор у вора не крадёт, а чужие люди здесь не ходят.

В Аркашкиной избе, кроме топчана и пары табуреток, ничего не было — ни стола, ни шкафа, ни комода. Коля взглянул на стены и потолок и вздрогнул: всё вокруг было обклеено рулонами керенок.

— Усек? — повернулся к нему Аркашка. Обои получаются хорошие. Ни на что иное эти деньги теперь не годны.

— Но почему? — упавшим голосом спросил Коля.

— Не принимают. И деньги директории не принимают. Только золото берут да еще царские. Сейчас в Омске правитель объявился, Колчак, так он тоже деньги стал печатать, но их в Томске пока мало. Их брать народ тоже не рискует. Так что не на что тебе мамку выкупать из плена.

— Так она вправду заиграна? Неужто в карты играет?

— Еще как, здесь и научилась. Ну айда!

Аркашка захлопнул дверь. И сказал Коле, сперва оглядевшись по сторонам:

— Ты, видно, удивлен, что у меня на хазе ничего нет? Тут у нас дела пошли хилые. Раньше ворами дядя Вася правил, так все законы соблюдали. Но дядю Васю нашли в Ушайке с пером[19] в боку. И как-то так вышло, что всем стал править Цусима. Жизни не стало. Я на бану[20] дежурю, жизнью рискую, а Цусима у меня тут же добычу отбирает. Цусима на что глаз положит, то и отдай ему, хоть картину, хоть икону, хоть ложки серебряные. Если добуду слам[21] — всё себе забирает! Вот и трудись тут зря. Я конечно, тырю по разным углам в Томске, что только могу. Да что это за жизнь? Ходи да оглядывайся, Надоело! Надо самому деньгу заиметь, и свою банду создать…

Они продирались через непроходимые заросли. Под ногами чвакали болотные кочки. И гнилью и свежестью одновременно пахли здешние огромные лопухи. Растения-зонтики. Высоченная крапива. Заросли конопли. Хвощи, которые казались лапами спрутов, скользкие, усаженные жгутиками, присосками обвивали лодыжки, не пускали. Неожиданно взору открылась продолговатое приземистое строение:

— Вальня, — сказал Аркашка, для отмазки[22] в сенях войлок лежит, и бутыли с кислотой стоят. А дальше в хороминах — приют детский, и твоя мамка к малышне старшей няней приставлена. Растит… Кого? Да воров будущих, карманников записных, кого же еще?

— Нет — сказал Коля! Не может бытьо!

— Может! — отвечал Аркадий, отворяя пинком дверь — Еще как может! — повторил он, и тотчас раздался громкий детский плач.

— Тише, охламоны, дитят мне перебудили! — со скамьи навстречу пришельцам поднялась женщина. Дорогое шёлковое платье на ней висело, как на вешалке, она было явно размера на два больше,