Хелла - Алена Махонинова

Мария Степанова, когда рассказывает, как в Саратове она стояла во дворе перед домом, который считала домом своего прадеда. И несмотря на то что этот дом она никогда в своей жизни не видела, даже на фотографии, безошибочно его узнала и немедленно ощутила с ним неразрывную связь лишь потому, что ей было сказано, что это он, дом, связанный с ее семейной историей, с ней самой. Потом, правда, оказалось, что дом не тот, ее знакомый, уроженец Саратова, ошибся, а правильный дом стоит рядом. Что-то похожее описывает и другая искательница своих корней Катя Петровская в книге «Кажется Эстер». Она радуется, что хотя бы на старом снимке Варшавского гетто обнаружила дом, разрушенный во время войны, в котором когда-то жили и работали ее предки. Радуется этим обновленным связям по крайней мере до тех пор, пока не узнает от своей матери, что все это время искала не тот номер дома: нужен был не четырнадцатый, а шестнадцатый.

И я узнаю, что со времен строительства Беломорско-Балтийского канала, со времен Белбалтлага в городе осталось всего три каменных здания: два административных и одно – некогда отель люкс, а все деревянные бараки в войну сгорели. То, что мы увидели на глухих окраинах Медвежьегорска, чему мы так искренне и синхронно ужаснулись, к сталинским лагерям, по-видимому, не имело никакого отношения. Это могли быть заброшенные склады, неиспользуемые военные полигоны, да что угодно, что нужно было охранять и огораживать колючей проволокой. Она-то, похоже, и сыграла ключевую роль в молниеносном опознании этого места. Она затмила все остальное, несмотря на то что лежала в стороне, покореженная, в гуще крапивы и иван-чая. Это была деталь, которая подходит памяти, которая, как говорит Пьер Нора, в отличие от истории «чувствительна ко всем трансферам, отображениям, запретам или проекциям» 13 и видит только то, что видеть хочет.

Шагая вдоль и поперек по Большому Соловецкому острову, я точно знаю, что здесь в 1920–

1930-х годах был лагерь, Соловецкий лагерь особого назначения, СЛОН. Базировался он в закрытом монастыре, который издавна был местом принудительной изоляции, за его мощными каменными крепостными стенами, в бывших скитах в глубине острова, в лесах, болотах и на прилегающих островах. И все же тревога, которую я порой испытываю во время своих многокилометровых прогулок, вряд ли исходит от самих этих мест. Здесь так красиво, что дух захватывает. Северные просторы. С бескрайним горизонтом, где небо сливается со спокойным морем. Ландшафт меняется плавно, в зависимости от расстояния до побережья и сторон света. Чащи непроходимого смешанного леса перемежаются темными озерами, ближе к краям острова болота подсыхают, земля становится тверже и чем дальше, тем более каменистая. Здесь растут стройные сосны с ярко-оранжевыми голыми стволами, и я время от времени запрокидываю голову, чтобы в их негустых кронах увидеть «тающие облака», как на одноименной картине Эрика Булатова, где верхушки деревьев в перспективе стягиваются к середине ярко-синей плоскости с клочьями облаков, которая неожиданно распахивается во всю свою бездонную глубину. А я повторяю при этом длинное, хотя и немногословное стихотворение Всеволода Некрасова, мой перевод которого на чешский сильно хромает, и худо-бедно приемлемыми остаются только четыре строчки:

сосна

сосна

и сразу все

ясно

Но потом растительность резко уменьшается, и сосны, а вместе с ними березы и осины, мне уже по плечо, по колено, по щиколотку… зато камни наоборот – увеличиваются и увеличиваются. Огромные валуны розового карельского гранита опоясывают весь остров. Именно среди них выбирают Соловецкие камни, которые пишутся с прописной буквы, – они хранят память и служат напоминанием.

Первый Соловецкий камень был установлен в июне 1989 года на самом острове, в поселке недалеко от местной больницы и немного особняком от всего происходящего. В пямять о местных заключенных. И только когда в октябре следующего года поставили второй, московский, он стал символом жертв советских репрессий. Но и московский стоит как бы в стороне, вытесненный из центра наклонной площади, над которой возвышается монструозное здание секретной службы, название которой – череда сменяемых аббревиатур. Соловецких камней на территории России еще несколько: в Архангельске, Санкт-Петербурге, Кирове и Боровске. Они также заложены и в основании других памятников. Это все камни с вживленной памятью, добросовестно сохраняемой с помощью ритуалов. А как быть с теми на беломорском побережье, где иногда, невзирая на успокаивающую ширь просторов, меня все же охватывает тревога? Как быть с памятью самих этих камней?

Шагая вдоль и поперек по Большому Соловецкому острову, я точно знаю, что здесь в 1920–1930-х годах всюду был лагерь. Я видела его на черно-белых старых фотографиях и в пропагандистском документальном фильме 1928 года. Я изучила «Лагерную топографию Соловков», написанную Дмитрием Лихачевым, а также воспоминания многих других мужчин и женщин. И не могу удержаться, чтобы не примерить эти старые изображения и давнишние свидетельства, будто этикетки, к тем местам, по которым хожу изо дня в день по расходящимся лучами тропинкам, ведущим от поселка. И так, когда я иду на север острова, к Секирной горе, изрытой массовыми могилами расстрелянных или замученных заключенных, мне вспоминается потемневший и тем не менее такой отчетливый образ: масса окоченевших тел, уложенных штабелями. Нет, они еще не мертвы, греются, лежа на полу, накрывшись всем, чем можно, в ледяном штрафном изоляторе для нарушителей лагерного режима в церкви-маяке с чешской линзой в башне, куда я и сегодня заглядываю через глазок, сохранившийся на двери. И никак не могу вспомнить, откуда я взяла эту страшную сцену. Она преследует меня довольно долго, хотя на обратном пути вниз по крутой узкой лестнице, в которой около трехсот ступенек, эту картину сменяет другая: летящее вниз головой тело с привязанными к бревну руками. Правда, соловецкий заключенный Михаил Розанов применение такого способа пыток ставит под сомнение, как довольно накладный – кому-то пришлось бы это бревно снова поднимать наверх.

Продолжая путь вглубь острова, к Савватиевскому скиту, не могу избавиться от чужих воспоминаний. Там в изоляции и особых, даже несколько привилегированных условиях содержались представители левой оппозиции: меньшевики, эсеры, анархисты. Внутри пространства, обнесенного колючей проволокой, они тем не менее оставались хозяевами своей жизни: у них были и книги, и ножи, но ситуация начала меняться, и они тихо взбунтовались. Вечером 19 декабря 1923 года на протестной прогулке пятеро из них были застрелены, трое тяжело ранены, один из которых потом скончался от ран. Две женщины и четверо мужчин. Пять эсеров и анархист. Шесть гробов уложили в общую могилу за забором, о чем я читаю