Хелла - Алена Махонинова

поисках еды. Девочку пришлось не только отмывать, отскребывать, но и обрить наголо. Забитая, затравленная и недоразвитая Кира жаждала материнского тепла и ласки. Сама была то необычайно нежной и покладистой, то агрессивной, часто впадала в бурные и тяжелые истерики. Так началась неслыханно мученическая жизнь матери с дочерью, в полной мере отразившая надругательства и преступления тридцать седьмого года».

От Тамариной первой поездки на Север сохранился дневник – тонкая школьная тетрадь в клеточку, исписанная мелким круглым почерком. Названия станций, которые она когда-то проезжала, на которых останавливалась, где жила – как заключенная и как «вольная». И воспоминания, связанные с этими станциями.

Внутренне я сосредоточена на ожидании въезда в прошлое. Оно должно начаться с названия станции – Вельск. <…> Вельск – это мой сын, которого приносит ко мне в лагерь его вторая мать и говорит при всех наших «покажи, как ты меня любишь», и мой сын «показывает», обхватывая ее за шею и целуя ее…

Котлас! Старый вокзал еще не снесен. Рядом – новый. Здесь мы спали на полу в зале ожидания, измученные в ожидании пересадок. Так запросто валялись на заплеванном, замусоренном полу, Усталость ничего не хотела видеть…

Светик! Сюда привезли этап. Здесь после 25-суточного голодания этапа открыли дверь, и весь состав извергнул тысячи людей. Все бросились к канавам с коричневой, цвелой водой, со снующими головастиками в ней. Припали. Пили.

Урдома! <…> Здесь я заново рождалась на свет. Здесь вспомнила, что бывают электрические лампочки у потолка. Восхитилась прикосновению бинта к цинготным ранам на ногах. Только одно оно казалось исцелением.

Межог! Здесь родился мой сын. Сделал первый шаг. Первый раз сказал «мама».

Микунь! Ну, здесь была другая жизнь, сейчас не могу. Надо передохнуть от Межога. Это потом.

Вот-вот будет Княжпогост. У дорог останки колонн. Тот же рельеф на месте участка, где стояли умывальники – деревянные корыта… Вот дряхлая вышка… Главное ведь – за лесом, с дороги не видно. Там скелеты колонн, останки лагерного жилья, могилы, могилы, могилы без отметин…

Вот бывшая вахта. Здесь ночью надзиратель Сергеев открыл ворота, выехали дроги с гробом моего любимого.

Как раз его могилу Хелла безуспешно пыталась разыскать и обещала, что как только наступит настоящая весна, друзья там посадят цветы. Когда за год до этого летом могилу навещала Тамара, там росло пятнадцать маленьких сосенок. Она почти все их выдернула, а деревянный забор выкрасила голубой масляной краской. О часах, проведенных возле могилы, она позже в воспоминаниях написала: «Я ждала. Должно было прийти либо чувство нестерпимой боли, либо успокоения… <…> Прошлое со мной не заговорило. Отступилось. Не приняло меня». И все же от прошлого Тамара с Севера в конце концов бежала, о чем там же и вспоминает. Кажется, именно в связи с этим Хелла в постскриптуме своего последнего письма ей написала: «Тебе туда больше ехать не следует».

Я же, следуя логике жанра, должна бы сейчас отправиться в эти места. Я давно туда собираюсь и знаю, что однажды непременно поеду, вооружившись подробной картой, составленной из воспоминаний Хеллы. Путь из Москвы на северо-восток через Вельск, Котлас, Урдому, Межог, Микунь до Княжпогоста по железной дороге, в прокладывании которой, скорее всего, участвовала и Хелла, на «Полярной стреле» занимает один день и сорок три минуты. На завтра, например, еще есть одиннадцать свободных мест в купе. Два щелчка мышкой – и в 10 часов утра я могла бы сесть в поезд на Ярославском вокзале и спустя всего сутки прогуливаться по стемневшим улицам в глубоких сугробах, прогноз погоды обещает всего лишь одиннадцать градусов ниже нуля, как и здесь, снег, временами бледное солнце, заход которого – в тридцать три минуты четвертого.

Четверть века спустя после своего освобождения Хелла на княжпогостском кладбище не сможет найти могилы друзей, которые она в свое время регулярно посещала, а также ряд других мест – по ее словам, лагерные бараки снесли. Северный железнодорожный лагерь, который сокращенно называли трудновыговариваемым Севжелдорлаг, был ликвидирован в 1950-м. Так что же семьдесят два года спустя, не имея личных воспоминаний и руководствуясь лишь чьими-то чужими словами, надеюсь там найти я? Пустые, заброшенные места? Пустыри, на которые покажет экскурсовод, если мне повезет, и скажет, что здесь за этими ржавыми воротами, на заросшем бурьяном пятачке начиналась зона? Сегодня здесь на главной улице Дзержинского нет даже того необычного деревянного строения цвета потертого кирпича, где первоначально размещалось Управление лагеря. Очевидно, не так давно оно было снесено из-за аварийного состояния либо разрушилось само. Когда я набираю в поисковике «Княжпогост», то получаю россыпь снимков примерно десятилетней давности. Здание это почти всегда изображено под снегом, претенциозное, с элементами конструктивизма и сталинского ампира, и есть в нем что-то китайское, не зря же в городе, который с 1985 года носит название Емва, ходят легенды, что его строили китайские заключенные. Фотография этого здания в форме пагоды с красным флагом на крыше и запаркованным перед входом автомобилем, сделанная в 1941 году, выставлена в местном краеведческом музее, который расположен на той же улице в двухэтажном деревянном доме 1940 года, где первоначально был военкомат. В таких же домах жило лагерное начальство. Удивительно, но большинство этих зданий сохранилось. Длинные и узкие. С нетипичными балконами в торце. Сейчас в них живут обычные люди. Обо всем этом я узнаю во время своей виртуальной прогулки, даже носа из дому не высунув.

В музее наряду с лаптями, народными костюмами, прялками и глиняными горшками есть угол, отведенный экспонатам из лагерей Княжпогостского района: ржавые кирки, двуручные пилы, фонари и светильники, решетка карцера, фанерный чемодан и несколько панелей с черно-белыми фотографиями, картой и сопроводительным текстом, в котором меня поражает, что как бы ненавязчиво акцентируются тяготы жизни охранников и начальников лагеря. Что у них якобы было много работы и организационных обязанностей, и жили они в вечном страхе вот-вот оказаться по другую сторону. Возможно. Я припоминаю, что отчасти на это в рассказе о Хелле намекала и Тамара, пытаясь мне объяснить, откуда в лагерях взялись театры: «Поймите, всюду тайга. Мы строили себе лагеря, бараки и заборы вокруг. Только проволоку натягивали и вышки достраивали те, кто за нами надзирал. В любом случае и они попали в те же условия, что и мы. Кругом лес, у охранников были семьи и дети. Им хотелось каких-то развлечений». Ничего, что напоминало об этом, в городе