Хелла - Алена Махонинова

хочу в Прагу! <…> В жизни не хотела назад ни в один город, <…> а в Прагу хочу, очевидно пронзенная и завороженная. Я хочу той себя, несчастно-счастливой, – себя – „Поэмы Конца“ и „Горы“, себя – души без тела всех тех мостов и мест», – делится она в письме от 12 декабря 1927 года и более позднем, от 24 октября 1938-го: «О, как я скучаю по Праге и зачем я оттуда уехала?!» Город начал превращаться в призрак, туманное пространство снов – того, что слишком прекрасно, чтобы сбыться, того, чего никогда не было.

У меня есть как минимум еще одно письмо, где Хелла открыто признается в такого рода ностальгии. Письмо это посвящено ее «северной подруге» Мире Линкевич. Написано оно было вскоре после того, как та похоронила мужа.

18 сентября 1979

Дорогая Томечка!

Утешает только то, что Мира успела вернуться домой, быть последний день с Алексеем. Он был еще в сознании… 38 лет прожили, можно сказать, день-ночь. Была бы Дина с ней – но это исключается, ей надо там работать, а Мире в Ярославле. В одиночестве Мире будет не только трудно, нет такого слова, которое бы это уточнило. Я-то знаю, что при всей привычке – к нему никогда не привыкнешь. Будет она думать о прошлом, как я думаю о том, чего не было. Вчера я вдруг запела (давно этого не было) старую песню венского леса «Im Prater blühn wieder die Bäume» (В Пратере снова зацвели деревья). И долго кричала, кричала… (плакать ведь тоже давно не умею).

Сегодня Мире написала, это было трудно, наверно, плохо, не так, не то, но молчать больше не сумела.

На похороны поехала Мирина лучшая институтская подруга Аня Вильям, за что я ей век буду благодарна. Мне зябко, а перед окном солнце, желтеющие листики. В бессонных ночах слышу последние ко мне слова Александра Ос.: «Ich kann nicht» (Я не могу). И я не могу.

Твоя всегда

H.

Хватило бы одной фразы: «Будет она думать о прошлом, как я думаю о том, чего не было». В качестве подтверждения я могла бы привести только эту, вырванную из чересчур широкого контекста. Тем не менее я привожу письмо полностью, оно наводит на мысль о том, куда направлена ностальгия Хеллы, о чем бы она ни тосковала. И на этот раз тоска двоякая: о недосягаемости родных краев и гораздо более доступном Севере, о далеком прошлом до отъезда в Советский Союз и десяти годах неволи. Примечательно то, что, когда эти десять лет неволи закончились, это тоже было связано с некой утратой, переменой мест, пересечением «границы». И я уже в который раз вспоминаю слова из мемуаров Хеллы: «А как же мы жить будем там, потом, на воле? С людьми? Поймем ли мы их, а они нас? <…> Трудно себе представить, но, наверное, там будет пусто. Пусто. Конечно, по-иному, но пусто».

Ностальгию как чувство утраты и смещения в пространстве и времени определяет Светлана Бойм – русско-американская художница и теоретик искусства, которая, будучи сама эмигранткой, волей-неволей ностальгию переживала и подчеркивает, что прежде всего здесь идет речь о «романе с собственной фантазией». Наверное, именно так и следует воспринимать рассуждения Хеллы «о том, чего не было», ее «воспоминания о том, что могло бы быть», ее тоску по дому, которого уже нет и которого, может быть, никогда и не было. Хелла за свою жизнь успела пожить по крайней мере в пяти странах, сменила четыре гражданства: рожденная австро-венгерской подданной, после распада империи она стала чехословацкой гражданкой, после замужества – польской, за полгода до ареста – советской. «Хочу домой, в это нигде не существующее „домой“», – написала Хелла 5 февраля 1976 года.

Я считаю себя человеком, который подолгу и с удовольствием сидит на одном и том же месте, с трудом и неохотно раскачивается, чтобы куда-то сдвинуться, но, подсчитав комнаты, квартиры, дома, улицы, районы, города, страны, где я жила последние двадцать лет, с ужасом обнаруживаю, что для этого мне не хватает пальцев на обеих руках и ногах. Только в данный момент я проживаю в трех квартирах, трех городах, двух государствах, при этом на родине я не бывала уже два с половиной года, и тесноватое пространство под крышей с широкой террасой там пустует. У меня три комплекта мебели (по большей части мне не принадлежащей), посуды, одеял, постельного белья и бытовой техники, зачастую тоже кем-то одолженной; я постоянно что-то ношу с места на место в сумках и рюкзаках, многие вещи я не могу найти, особенно книги, и уже теряю представление о том, в каком шкафу, в какой стопке лежат, хотя самые важные («Москва-граница», мемуары Хеллы и Тамары, «Русско-чешский словарь» Копецкого в шести томах) у меня на всякий случай имеются в двух-трех экземплярах. И, проснувшись утром, в темноте я не сразу понимаю, куда протянуть руку, чтобы выключить звонок будильника: налево, направо, к изножью, – во всех этих однокомнатных квартирах ночные столики стоят с разных сторон.

Я думаю, в каких случаях в повседневной речи я употребляю слово «домой». Наверное, если я в каком-то городе и собираюсь вернуться в квартиру, где на тот момент обитаю, и там у меня есть свой письменный стол и на нем компьютер. Да, тогда я наверняка скажу, что возвращаюсь домой – в противовес всем чужим помещениям и общественным местам, в которых бываю в течение дня. С другим, более глубоким смыслом этого слова в моем лексиконе, кажется, нет, притом что и я «хочу домой, в это нигде не существующее „домой“».

Родной дом на северной окраине Праги, в котором я провела меньшую половину своей жизни, дом с небольшим садом, калиткой под аркой, увитой темно-красными розами, и старой грушей – самым высоким деревом на этой длинной, сбегающей вниз улице, мы продали незадолго до моего отъезда в Россию, куда я собиралась на год, который растянулся на десять, пятнадцать с перерывами лет, и кто знает, на сколько еще. Этот дом меня давно не помнит, как своих не помнит дом, о котором идет речь в 287-м стихотворении Яна Сатуновского, я часто повторяю эти строки по-чешски, пусть даже перевод грубо пренебрегает внутренним ритмом, на котором строится стихотворение:

Вот он, тот дом,

где мы жили,

и не жили,

спать ложились,

и вставали,