Хелла - Алена Махонинова

напрочь отсутствуют члены семьи, Хелла так и говорит, что это «галерея моих умерших друзей – подруг». Причина может быть самой простой. После возвращении из лагеря и ссылки никаких фотографий у нее не было. Десятилетний срок лишения свободы предполагал и конфискацию всего имущества. Не знаю, имелись ли у нее какие-то фотографии перед арестом, привезла ли она их с собой в Советский Союз (вместе с резиновой подушкой, патефонными пластинками, фарфоровым сервизом, набором ложек, ножей и вилок, кофеваркой и чайником, как героиня романа Вайля, которая пыталась таким образом сохранить Европу). Они могли оказаться среди двадцати трех конфискованных фотографий, которые без подробного описания указаны в протоколе обыска квартиры 19 ноября 1937 года, наряду с паспортом мужа, удостоверением личности его самого и еще Райзингера, двух записных книжек, писем и пишущей машинки. Что со всем этим стало – не знаю. В протоколе «о ликвидации личных документов Абрама Адольфовича Фришера, осужденного к высшей мере наказания», составленном через два года и десять дней, они не указаны. Вряд ли они сохранились.

Зато у меня теперь есть одна фотография родственника Хеллы – синеватая, отсканированная, ее уменьшенную копию можно увидеть и на сайте Простеева, в разделе, посвященном истории города. Я довольно долго листаю страницу сайта вниз, и взгляд мой скользит по чужим лицам людей, уничтоженным во время Холокоста. Среди них и портрет отца Хеллы Густава Гласса, как свидетельствует подпись, а также название файла, который я получила по электронной почте. На портрете я пытаюсь отыскать что-то общее в чертах лица отца и дочери. Некоторое сходство я нахожу в густых бровях, изогнуто приподнятых, причем левая – явно выше. На фотографии мужчина лет пятидесяти, может, шестидесяти, в пиджаке из шерстяной ткани и рубашке с галстуком. Он снят по грудь на темном фоне. Повернут к объективу левым боком. Голая круглая голова, покрытая седым пушком, будто бы потянулась к объективу, но не дотянулась, отсутствующий взгляд направлен куда-то в сторону, вдаль или вовнутрь. Правый глаз чуть прикрыт, рот приоткрыт так, что виднеется щелка между зубами. Эта несообразно большая щелка приковывает мое внимание, но еще больше – отсутствие прямого взгляда, присущего портретной фотографии. «Ах, если бы на них был хоть один взгляд, взгляд субъекта, если бы на этих фото кто-то на меня смотрел!» – повторяю я вслед за Бартом и совершенно напрасно, потому что портрет на фотографии смотрит так, что, даже если бы он повернулся ко мне, я знаю, что его остекленевший взгляд ничего бы не увидел.

Когда Хелла уезжала из Чехословакии, ее отцу было почти шестьдесят шесть лет, срок ее въездной визы в СССР заканчивался 18 февраля 1933-го, за шесть дней до отцовского дня рождения. И если я не ошибаюсь в своих приблизительных расчетах, то таким, каким он изображен на упомянутом снимке, Хелла его еще помнила. Могла бы и его фотографию поставить в своей «галерее умерших», о смерти отца она знала по крайней мере с 1960 года, как я догадываюсь из письма, отправленного Тамаре 14 августа, уже мною цитированного. Хелла могла бы добавить туда и фотографию мужа, которого, как она пишет 23 марта 1961 года, еще в 1957 году «присудили погибшего», то есть реабилитировали посмертно. Похоже, родственников в Хеллиной «галерее умерших» нет вовсе не потому, что у нее не было этих фотографий, невольных подтверждений их прошлого, раз и навсегда минувшего бытия.

Фотографии мужа Хеллы нет и у меня. Не знаю, как выглядел Абрам Фришер, ни одной его фотографии я никогда не видела, тюремных снимков ни в профиль, ни анфас, в отличие от Хеллиных, в материалах его дела не сохранилось. О внешности своего мужа Хелла ничего не пишет, только в письме от 15 марта 1984 года, предпоследнем из тех, что у меня есть, мимоходом прозвучит кое-что, но это, скорее, о его характере: «Муж мой был – нет, я недостаточно ценила, хоть и любила, его все любили».

Подобных отрывочных упоминаний о родных в переписке Хеллы с Тамарой набирается целый ряд, я выуживаю их одно за другим с первого прочтения писем. Самих же родственников словно и не было вовсе, они, если воспользоваться словами Барта, являются лишь «воспоминанием, фантазией, воссозданием, фрагментом майи», а вовсе не реальностью «в ее прошлом состоянии, одновременно прошлой и действительной».

6 ноября 1977

Дорогая Тома!

Нет, ничего во мне к Тебе не изменилось, не может измениться. Дело в другом: у меня какой-то непроходимый процесс – я в плену у навязчивых мыслей далекого, 40–50-летнего, стоит мне закрыть глаза, выключить свет и начинается – вижу все и всех, каюсь, молю прощения, обожаю все оставленное, теряю связь с настоящим, 20 лет «там» и 20 лет после, уже здесь, будто и не были, только родина, близкие там, хотя многих, быть может, уже нет на свете или их разнесло по свету. Днем я действую лениво, еле «держу» порядок вокруг себя, участвую в делах друзей, а снова впадаю в отсутствие, «вижу» то, что могло быть с теми, кого я много лет почти не помнила, вижу их молодыми, светлыми, какими я их видела перед разлукой, о которых я не могла знать – навсегда <sic!>. Пойми, если можешь, что я в этом смысле больна, истерзана, безвыходно застряла.

Читаю без толку, ничем не занята, попусту метаюсь вокруг ничего. Навещаю больных, их много, хочу чем-то помочь Дине (ищу ей халат, что почти невозможно), ведь она одна будет в трудный час и после, от родителей мало помощи, пока неизвестно, где она родить будет, там, здесь или в Ярославле.

Дома у меня тихо, тепло, хотела бы Хаву приютить на зиму, но ей оставить больную бабку нельзя, дел ведь много в хозяйстве деревенском. Возьми ее повести у Нины, обязательно. Пиши!

Держись, Ты еще молодая, надо чему-то радоваться…

Я Тебя целую.

Твоя H.

Далекие близкие из прошлого полувековой давности сопротивляются, Хелла не может обладать ими, запечатленными на фотографии, они отказываются быть прошлым, перестают быть реальностью, их призраки узурпируют настоящее. Нет, здесь уже не скажешь словами Андрея Платонова из письма к жене от 11 декабря 1926 года: «Воспоминания будут моей религией, а фотография – иконой», эти слова он потом одолжил герою своего неоконченного эпистолярного рассказа, вокруг которого я по-прежнему кружу. Прежде всего здесь не годится вторая часть высказывания. Фотография несовместима с определенным типом воспоминаний, особенно с теми, которые, подобно упомянутым