Хелла - Алена Махонинова

«Вы не дожили одного года до начала перестройки, – пишется там. – Как обрадовались бы наступившим переменам, тому, что нет очередей в магазинах, что на книжных прилавках свободно лежат, их можно купить, книжки Бориса Пастернака, Иосифа Бродского, Мандельштама, Марины Цветаевой <…>. Порадовались бы воссоединению Германии, гордились бы тем, что на Вашей родине, в Чехии, такой замечательный президент – Вацлав Гавел, писатель. Но Вы первая и начали бы бить тревогу, видя ошибки, ложь, демагогию, корыстолюбие тех, кто пришел к власти…»

Эти шесть скрепленных листов лежали среди бумаг Тамары Петкевич, которые после ее смерти друзья и наследники систематизировали и передали в разные российские архивы и музеи. Я получила копию этих листов электронной почтой, когда разыскивала другие письма Хеллы, да и что угодно, что после нее оставалось, в придачу мне прислали две ее фотографии из 1950-х: личную и официальную, на паспорт. А также имя писателя, который мне нужен любой ценой, чтобы раздался отрадный щелчок и все совпало, и оно связано с фотографией. Портрет этого человека, кажется, стоял у Хеллы в ее последнем прибежище – доме престарелых на севере Москвы, что на берегу канала, о котором этот писатель когда-то собирался написать. Копали канал вольные рабочие и бесправные заключенные, такие же, как позже и Хелла, но тогда она только намеревалась ехать в Москву. Канал был заполнен водой по всей длине (128 км) за семь месяцев до ареста Хеллы. Значит, она могла успеть прокатиться на прогулочном пароходике по этому новому, только-только отстроенному каналу. На склоне дней она смотрела на него из окна своей комнаты.

«Вполне уютная комната, даже мебель своя, знакомые книжные полки с любимыми книгами, фотографиями Анны Ахматовой, Осипа Мандельштама, Андрея Платонова», – значится в этих безымянных воспоминаниях, и перечисление продолжается: Кафка, Чаплин, фотографии эмигрировавших друзей. Я же остановлюсь на Платонове и этим замкну круг.

Портретов Платонова, которые сохранились и тиражируются в книжных публикациях и интернете, не так уж и много: светловолосый, коротко стриженный паренек лет десяти в курточке со стоячим воротником, военного образца, застегнутой слева направо на круглые железные пуговицы; двадцатидвухлетний молодой человек с зачесанной назад густой шевелюрой, в светлом воинском кителе с нагрудными карманами; серьезный мужчина лет тридцати пяти с бритой головой, которая на темном фоне блестит так, что все ранние морщины кажутся сглаженными; сорокалетний человек в мешковатом полосатом пиджаке смущенно улыбается за письменным столом, держа ручку в правой руке, или он же в костюме, галстуке и жилетке непринужденно расположился в кресле с папиросой между указательным и средним пальцем левой; исхудавший старик со щетиной на лице и небрежно открытой шеей в слишком свободном пальто сидит на крыльце туберкулезного санатория. И по крайней мере еще один широко известный портрет второй половины 1940-х, и мне почему-то кажется, что именно он был у Хеллы в комнате, стоял на полочке, прислоненный к корешкам книг. Или на ночном столике? На рабочем столе? В рамочке за стеклом или просто на твердой бумаге?

Портрет до плеч, плечи приподняты. Круглая голова чуть наклонена. Шеи будто бы нет вовсе, она скрыта за складками белого шарфа, спрятана за жестким воротником темного пальто по самые уши, плотно прилегающие к голове. Волосы зачесаны направо. Высокий лоб с тремя глубокими морщинами в форме расправленных крыльев чайки. Темные брови, из-под них – укоризненный взгляд усталых глаз в лучиках морщин. Широкий нос, который словно бы только что втянул воздух. Линия плотно сжатых губ, уголки рта опущены. Морщинистый подбородок прижат к невидимой шее.

Я не люблю этот портрет. Уменьшенный, он есть и в чешском издании «Чевенгура» – сзади, на клапане, над краткой биографической справкой. Я прочла роман, еще не зная русского языка, в том возрасте, когда была не способна даже на родном понять это произведение о невозможности любой утопии, об отчаянном стремлении к ней, однако уже тогда оно оказало на меня гипнотическое воздействие. Наверное, поэтому этот горестный портрет отпечатался в моей памяти, и теперь я своевольно приписываю его Хелле, у которой в комнате, вполне возможно, был совершенно другой.

Меня завораживают такие домашние алтари. Еще и потому, что у меня самой нет никакого. Я не ношу фотографии близких в бумажнике, их нет на заставке моего телефона или компьютера, они есть только в моей голове, не зафиксированные фотоаппаратом, всегда в движении, хотя все более и более размытые. Особенно меня завораживают алтари, где члены семьи и близкие друзья вперемежку с чужими людьми, которые являются своего рода образцами для подражания. Заткнутые за раздвижные стекла книжного шкафа, они вступают в новые, неожиданно равноправные отношения, как в том огромном альбоме, что упоминает Мария Степанова в своей книге о памяти, которую я какое-то время перевожу параллельно с написанием собственного текста, сквозь который ее книга, естественно, просвечивает. Мать автора собирает альбом перед отъездом в эмиграцию, помещая в него всех, кого считает необходимым увезти с собой: большую семью с друзьями и собаками, а также Андрея Сахарова – одного из изобретателей перовой советской водородной бомбы, который потом боролся против ее применения, против какого бы то ни было насилия и попал в немилость; Александра Меня – православного священника, близкого к диссидентскому движению, который в 1990 году был убит топором в подмосковном поселке. Все они, живые и мертвые, близкие и далекие, окажутся под одной обложкой, в одном длинном списке, раз и навсегда объединенные подписью «Друзья, родственники, члены семьи с 1880 по 1991 год».

Кстати, фотография Сахарова могла стоять и у Хеллы среди прочих. Я случайно наткнулась на Хеллино имя, упомянутое в связи с первым советским лауреатом Нобелевской премии мира в заметке физика и правозащитника Бориса Альтшулера в книге, посвященной его отцу. Младший брат – Александр Альтшулер, Алик, якобы в мае 1981 года вместе с друзьями, среди которых была и Хелла, собирали по знакомым деньги на проигрыватель фирмы «Арктур» – лучший по тем временам – в подарок Андрею Сахарову к шестидесятилетию. Это подтверждается и в упомянутых ранее анонимных воспоминаниях откровенно аполитичного автора: «Признаться, я не всегда понимала, о чем речь, мои мысли текли порой совсем в ином направлении, я не была так осведомлена о новостях диссидентской жизни, у нас и за рубежом. Но я, конечно, не могла не разделить Вашу почти детскую радость, когда, таинственно улыбаясь, блестя глазами, Вы шептали, что „кто-то на днях поедет в Горький, сама знаешь к кому, поздравить с днем рождения и подарить от всех нас приемник с магнитофоном, чтобы можно было ловить все“». Значит,