Хелла - Алена Махонинова

когда на суде, где «присудили» мне моего тогда 20 лет <назад?> погибшего мужа… А тут еще ухитрились Аннут, Минечка и Света от меня скрывать, и я узнала только после похорон. Теперь я в конец извинчена. Я обозвала Минечку последними словами, сказала, что больше видеть ее не хочу, мне было скверно, и поток слез не прекращается. К тому же Злата, бедная, единственная сестра Эды, и не дома, и не на работе, я не могу ее разыскать и боль меня разрывает.

Анна Абр. – с таким же раком лежит в больнице. Подруга Зина (алкоголичка) тяжело больна. С Толей беда. Я совсем ослабла и шатаюсь, не в силах больше даже только двигаться.

Посылаю обратно Твое письмо. Ты одумайся. Сегодня-завтра меня не станет, Ты пойми, каково Тебе будет! Ты внутри прекрасно знаешь, что я не причастна ни к каким сплетням, и если я чувствовала что-то для меня неприемлемое и высказала Тебе – это опять от дружбы, вечной, проверенной, неоспоримой, и тут нечего обижаться.

Почему это мы всегда думаем, что мы правы и остальные нет? Это крайний эгоцентризм. Надо шире смотреть. Меня очень волнует и здоровье Твое, и все, что для этого нужно: Твой внутренний покой, собранность, вера в друзей, вера в себя, на обновление Твоих сил.

Е. П. знает об операции – она мне об этом писала. Мне жутко, что я не могу к Ольге. Но не могу. Ни ей, ни мне это не поможет. Хочу ее увидеть, когда все будет позади. Это очень нескоро. Кончаю: мне плохо. Кружится все перед глазами. Нет Эды – я просто задыхаюсь. Скажи Нине и Энни, что Эдечка ушла от нас.

Пиши. Целую Тебя, друзей.

H.

Не хочу никого видеть.

28 марта 1961

Дорогая Тамара!

Трудно писать, когда совсем сказать на бумаге ничего не можешь. После ухода Эды даже подниматься стало не под силу. Иногда раздеваюсь уже в 9 часов вечера – мне кажется, что даже платье меня давит. После полной стагнации я ринулась в работу и за несколько дней много сделала. Но это не радует нисколько, хотя – это я. Если я вообще еще есть.

«Планы» у меня быть не могут, поскольку пороху нет. Ничего нет. Вчера был Алексей. В очень нелегком своем положении держится храбро. Был у Тамаридзе, в Киеве, Риге, Таллинне и, как Тебе известно, в Ленинграде. Может, эта поездка наведет его на что-то новое. Неужели Киев может подействовать на Твои ленинградские дела? Это уж совсем дико. Даже не верится, хотя мы видели уже многое такое, что не верилось…

Приехала ли Нина? Как Энни? Я писала им еще до смерти Эды.

У Виктора тоже скверно. Но т. к. он только телеграммы о себе дает знать, то я не очень понимаю, чем именно. Жду подробного объяснения.

Сима неважно. Анна Абр. снова в больнице. Очень больна моя соловьевская «партнерша» Зина. Галечка у меня бывает подолгу. Светлый луч. Но ведь с ней каждый день может опять беда случиться.

О Толе мы мало знаем. Он просто post factum известил, а этим очень огорчил Аннут и всю семью. Непонятно почему ему понадобилось так поступить. Обидно даже. И мне.

Погода какая-то предвесенняя, но мне и это все ровно.

Ремонт идет как можно неорганизованно. Будто за эту неделю кончится.

С пенсионными делами я еще не пошевелилась. Боюсь, что это меня вконец взорвет.

У Симы есть перспектива – после длительных неприятностей, что она выиграет и будет получать 120 р., – уж она-то заслужила. 48 лет стажу – беспрерывного! (Из них 12 за 24.) Не то что у меня, бродяги непутевой.

Надо написать Грете Кёниг о смерти Эды – и никак не могу. Ей это будет очень тяжело. Она очень многим обязана была Эде. И ее дочь. И сам Кёниг.

Худею катастрофически. Безразличие и даже капризна <sic!> к еде, к тряпкам и т. д. растет в той же мере. Внутри что-то грызет и грызет меня, не давая покоя.

Читаю мало. Да и нечего – разве журналы. Хотелось бы слушать чтеца Журавлева и Сомова – но не могу себя заставить. На «Анну Франк» были билеты, чудом заполученные Светой. Но я не пошла. Говорит она, что спектакль очень сильный, а актриса главной роли просто явление.

Пиши о всем. Я не спрашиваю. Сама знаешь, что знать надо и хочется.

Не впадай в старческую апатию, тебе до этого еще очень, очень далеко.

Привет всем. Ну и будь умницей.

Целую,

Твоя H.

4 апреля 1961

Томик, родная!

Прочла Твое письмо. И очень трудное от Агнессы. Она потрясена смертью любимого брата.

Очень я устала. Оба дня были Фира З. и Леня. Ох, сколько это стоит сил! Ремонт квартиры – часть первая – закончена. Но предстоит часть вторая – покраска полов. Это еще хуже: все вытащить надо и несколько дней не жить дома (поочередно всем жителям). Мне от этого дурно. Слаба донельзя и еще больше чем донельзя.

Об Энне знаю. Мне рассказал молодой друг Д. Як. – он здесь у меня на несколько дней. Славный.

Эдину сестру еще не смогла найти – не живет дома, не ходит на работу. Очень это меня волнует. Никого не вижу. Сима наконец добилась пенсии: 120 р.! Это отрадно.

Виктор шлет телеграмму за телеграммой, еще к Новому году хочет прилететь, но не пускают. Он очень огорчается. Все там не то и не так, и перегружен он, и тоскует, и с сердцем плохо (это его друг мне пишет). Словом…

Да, работаю. Но это ничем и никак не радует. Разве – удивляет. И утомляет жутко. Ведь это не «просто так», сама понимаешь!

Томик, что же врач говорит? Откуда эта беда? Я прямо не представляю. Сколько же еще? За что?

А что с Ниной? Здорова ли она, сестрица Нинуся? Боже, до чего все дико, нелепо и даже страшно. Я не знаю, каждое утро не знаю, как дальше быть. Ни капли радости – а я без радости, хоть малейшей, – совершенно жить не умею. О том, что нет ничего впереди, нет планов, нет мечты, иллюзий, – говорить