Хелла - Алена Махонинова

особого рода заинтересованности. Об этом рассуждал Андрей Платонов в постскриптуме короткого предисловия к своей неоконченной эпистолярной повести 1927 года «Однажды любившие» и сравнивал такую заинтересованность с чтением узкоспециализированного «Вестника Научно-мелиорационного института». При этом сам Платонов был мелиоратором. Но можно ли подобного интереса ожидать от других, тем более требовать?

Однако там же в предисловии, в самом начале, Платонов утверждает, что письма достаточно собрать, опубликовать и «получится новая литература мирового значения». Тем самым он с легкой иронией намекал на литературу факта, которая входила в моду в 1920-х и любой документ повседневной жизни провозглашала эстетически полноценным художественным материалом. Поэтому он даже вычеркнул из первого, рукописного варианта текста слова о том, что собранных писем следует «слегка коснуться <…> опытной, осторожной и разумной рукой редактора». Нет, нужно взять как есть и просто опубликовать.

В конце концов, то же самое предлагал и Василий Розанов в одном из своих «опавших листьев». Он хвалил хороший литературный вкус почтмейстера из гоголевского «Ревизора», который вскрывал и читал частные письма. А мне вспоминается почтальонша из старогородской хроники Лескова, о которой известно, что она вскрывает приходящую и исходящую корреспонденцию, поэтому один столичный умник пишет специально для нее, то есть в письме другу он возносит эту любопытную женщину и ее дочерей до небес, чтобы обвести ее вокруг пальца и достичь своих целей. Но это не то, что имел в виду Розанов, хотя в остальном они с Лесковым чрезвычайно близки, беря штурмом классический роман. Розанов писал об аутентичной переписке – той, которую якобы нашел на чердаке в чемодане, набитом старыми письмами в конвертах, они принадлежали врачу, знаменитой революционерке 1860-х годов. Время от времени Розанов будто бы зачитывал эти письма прислуге, поражался просторечному говору и народному быту, говорил, что это и есть литература, прекраснейшая литература, и что, может быть, чемодан этих старых частных писем стоило бы издать отдельной книгой, потому что они превосходят многие произведения современной беллетристики.

Виктор Шкловский в своей работе о Василии Розанове обращает внимание как раз на этот фрагмент. Шкловский рассматривает письма как один из источников не только розановской, но и новой советской прозы – той, которая полюбила факты и возвела их в ранг литературы, по выражению Иржи Вайля, который во времена становления этого жанра отзывался о нем с симпатией в чешской прессе, да и сам ему следовал, работая над своим дебютным романом.

Платонову это тоже было близко, несмотря на то что он стоял немного особняком и для основателей этого жанра был всего-навсего рабочим, который чистит и направляет реки, понимает деревню и, как подобает советскому инженеру, ведет при этом разговоры «о литературе, о Розанове, о том, что нельзя описывать закат и нельзя писать рассказов». Таким Платонова изобразил Шкловский в 1926 году в своей автобиографической прозе «Третья фабрика». Он встретил его случайно, будучи в командировке в качестве корреспондента общесоюзной газеты «Правда», занимаясь пропагандой советской авиации. Платонов работал мелиоратором в своей родной области, страдающей от засухи. Шкловский над теми краями, которые постепенно поглощала пустыня, лишь пролетел на аэроплане, перемещавшемся в воздухе, как «ушибленный жук». Платонов читал прозу Шкловского и отозвался о ней, помимо прочего, в пародийной статье о литературе факта и современном литературном процессе как таковом в своей «Фабрике литературы». Факт он там назвал полуфабрикатом и красочно описал, как сам катился по жизни, словно свернувшийся клубком еж, на иголки его выпяченной наблюдательности накалывалось все, что попадалось на пути, он это потом отдирал, ненужное отбрасывал, а полуфабрикат заботливо записывал в специально для этого приобретенную кожаную тетрадь. Ни один из журналов, куда Платонов предлагал свою полемическую статью на рубеже 1926–1927 годов, ее не напечатал, и при жизни автора она так и осталась неопубликованной.

Диалогом с Виктором Шкловским должна была стать и та самая повесть в письмах, за которую Платонов принялся вскоре после того, как дописал вышеупомянутую статью. На этот раз речь шла о эпистолярной прозе Шкловского «Zoo, или Письма не о любви». У Платонова в библиотеке было второе издание этой книги. Полуфабрикатом Платонову послужила его собственная переписка с женой – первые четыре письма, которые он послал ей в декабре 1926-го из своего полугодового рабочего пребывания в безотрадной южнорусской провинции. Публиковал он письма не такими, как были, нет. Он изменил дату, место, даже имя их автора и еще несколько деталей. Короткий раздраженный ответ жены он, наверное, придумал. Потому что:

Примитивное существо выражает себя в документах.

Ни один документ как таковой не есть произведение искусства.

Документ – это дело учителя.

Нет, это уже не Платонов. Это первые три тезиса из тринадцати против снобов (вернее, фрагменты тезисов, начало каждого – это высказывание о произведении искусства), которые сформулировал Вальтер Беньямин в «Улице с односторонним движением». Книга вышла в 1928 году, однако автор читал отрывки из нее своим друзьям, еще когда находился в Москве, и упоминает об этом в «Московском дневнике» в записях от 9, 13 декабря 1926 года и 4 января 1927-го. И может быть, в этом «самом тихом из городов-гигантов», тихом вдвойне под сугробами, отражающими искусственный свет, Беньямин по узким обледенелым тротуарам проходил мимо соломенной вдовы и маленького сына Платонова – мимо Муси и Тотика.

Я потираю руки, как замечательно у меня все сходится: авторы, читанные в разное время, по разным причинам и с различными целями, постепенно образуют непрерывную последовательность или, скорее, плотный клубок, потому что речь идет не о преемственности, которая всегда имеет привкус некой вторичности, а живущие авторы по праву сопротивляются сравнениям и акцентам на своей схожести с кем бы то ни было. Речь идет о непроизвольных внутренних совпадениях, которые можно прочитывать в любом направлении, о том, что книги всегда ведут к другим книгам – Лесков ли к Беньямину или Беньямин к Лескову, и я постоянно спотыкаюсь об одну книгу на пути к другой.

Я озадачена тем, что ни одно из этих имен не фигурирует в письмах Хеллы, где она так старательно документирует все прочитанное. Ведь и она присутствует в том тесном клубке, к ней-то и тянутся все ниточки.

На одно из имен я, к своему облегчению, натыкаюсь в чьих-то машинописных воспоминаниях, которые начинаются доверительным обращением «Дорогая Хелла». Никто из тех, кто еще жив, не знает, кто был тем автором, обратившимся к Хелле после ее смерти: «Дорогая Хелла. Я помню Вас, дорогая Хелла…» Судя по содержанию, это воспоминания из 1990-х: