Хелла - Алена Махонинова

Когда кончится ремонт (неизвестно), приеду на несколько дней к Вам. Вместе все же если и не легче, то все же: вместе!

Читаю мало. Не греет и не волнует. На письма стала отвечать неаккуратно. Стыдно. Но не могу себя заставить.

Без конца думаю, что-то в себе ищу, ищу…

Боже, что это за борьба? За что? Против чего? Эта самая – внутри!

Томик – поправляйся, милый, прощу Тебя – помоги же хоть этим себе, и мне, и Нине.

Уже ночь. Дождь идет, как-то жалостно стучась об камни. Неужели он понимает, что «Вот опять окно, где опять не спят…»?

Целую Эннику, Нинуську, Тебя.

Пиши,

Твоя H.

25 мая 1961

Томик, родная!

Честное слово за честное слово: я ответила на Твои два письма, пересланные мне Зиной в Казахстан. Причем очень подробно. Но ни на это письмо, ни на письма к Нине и Энне ответов не было. Это довело и доводит меня до полного ужаса. Я не могу понять, чем же я нарушила этику дружбы, почему меня, старого друга, больного до края, вдруг оставили. Я только ночью от Толи узнала (он тоже давно не писал), что Нина очень больна. Не спала, даже не разделась. Уже Амытал – усиленный – ничего не помогает. Я без конца думаю, почему я недостойна писем, почему я стала презренной. Один Бог знает, сколько слез и сил мне это стоит и что я дошла до того, что не хлопочу о пенсии, считая, что пришло начало конца и вообще – мне уже все равно. Работать тоже бросила, и был уже такой момент, когда я все хотела сжечь, рвать, уничтожить.

В лесах было хорошо. С Виктором тоже. Не много часов мы были вместе, т. к. он даже после работы был очень занят. А все же… говорили торопливо, перевела я им чудесный рассказ <нрзб>, прочли по очереди Хемингуэя «За рекой», в тени деревьев.

Там я много работала, дошла уже до 45-го года. А теперь ничего не могу сказать – хотела уже уехать на все лето и никому не писать. Словом: довело меня.

Нигде не бываю. Только Аннут и я стараемся поднять сестру Эды. Она после смерти Эды (а это уже третий месяц) не работала еще, очень плоха. Миру кладут в больницу. Ей тоже очень плохо. Странная болезнь: высыхают слизистые места (не знаю, как по-русски назвать). Люба больна. Сима еле-еле. Зина горько запила. Только Галечка, хоть ей «не очень-то», приходит и немного помогает быть мало-мальски живой.

Почти все время лежу. Нет сил. Это неожиданное горе – то, что Вы – Нин, Энни и Ты – не отвечали мне, вот это так подорвало мне душу, что я не могу теперь уже писать. Подобно как в 48-м году перестала писать по-немецки – тоже после тяжелого удара по больной душе. Я повторяю, Томик, я писала Тебе большое и очень искреннее письмо. Сразу после получения Твоих (они пришли вместе). Ведь иначе и не могло быть. Вот – так стало худо, что я уже не хочу менять комнату! Не нужно, раз Энна, которую я так люблю и ценю, раз Нина отвернулась и если Ты могла подумать, что я от тебя ушла. Я считаю, что настоящая дружба не может порваться. Если я что-то сделала не так – можно выяснить почему, можно ругать. Но так доводить меня – нет, Вам не понять, что такое больная душа. Я и не прошу.

Что будет – не знаю. Хочу, чтобы было ничего, то есть: конец. Я об этом мечтаю и только об этом. Все раны болят, я уже не знаю, не представляю, что в человеке может быть покой, а не мука адская. Надеюсь, что Нина поправляется. Господи! До чего все немыслимо грустно и скверно. После Каз. я хотела приехать на 2–3 дня, чтобы <нрзб>. Но, не получив писем, я решила, что никому это не надо. Вот тогда и хотела все порвать. Мне больше сказать нечего.

Зовет Агнесса на лето, Лела, Жмеринские и Галечка (в Карпаты, бывший восток Словакии, знакомый мне чудесный край). А я ничего не решаю. Лежу, тупо смотрю на потолок и тупею сама. Все время хочу слышать «Requiem» Verdi. Но у меня-то музыки нет в хате. Даже этого нет.

Томик… Не знаю, может все это получилось как-то вроде недоразумения. Но стоило последних сил. Враждебность в доме – это тоже весело. После Казах<стана> надо было привести в порядок комнату. До сих пор нет конца: не выстирала занавески, не убрала зимнее, нет сил, нет еще чего-то, что помогает не считать все это трудным, а просто нужным.

Читаю очень мало. Роман Уилсона совсем не нравится мне. Рассказ Сэлинджера (перевод Мифы) славный. Но это так – этюд. А хочется симфонии.

Том, Тома, дорогая!

Все, даже лицо у меня застыло. В автобусе качаюсь – мне даже место освобождают. В Москве это не принято.

Страх… да, страх. Он не конкретный, но он постоянно терзает меня. Страх перед тем, что еще может случиться…

Целую Тебя. Не болей, и также Нина. Не получив Ваших писем, мне казалось, что меня вовсе уже нет… Привет всем. Маленьким тоже.

Твоя

H.

Это все письма, касающиеся смерти Эды, во всяком случае из числа тех, что у меня есть. Четыре письма, написанные весной 1961-го. Следуют одно за другим. Нельзя исключать, что между ними были и другие, несохранившиеся. Я перепечатываю эти письма здесь и перевожу их на чешский, и с каждым новым прочтением правлю свой перевод. Переписываю, чтобы продемонстрировать тот самый упущенный контекст, который чем дальше, тем больше притягивает мое внимание обыденностью, заботливой сосредоточенностью на жизни других, подчеркнутым равнодушием к собственной, отсутствием упоминаний о внешнем мире, не считая чтения, что почти обязанность, даже если нечего читать, или это не радует, не волнует. И я думаю, что однажды обязательно составлю длинный список Хеллиного чтения и прочту из него теперь уже зачастую подзабытые книги, но пока я должна держаться, не дать себе увлечься и больше не переписывать-переводить.

Я останавливаюсь, на это много причин. К тому же чтение личных писем теми, кому они не предназначены, требует