Хелла - Алена Махонинова

всего о ностальгии Хелла написала 29 марта 1973-го. Это слово греческого происхождения, значение которого складывается из двух: «возвращение домой» и «боль», она в письме упомянула дважды и каждый раз в тексте на русском написала его латиницей, что сразу бросается в глаза, стоит только взглянуть.

Тамарик, дорогой!

Не только писать, даже думать уже не умею (до конца). Это, видно, самозащита, иначе давно бы я или совсем обезумела, или покинула то, что жизнью назвать нельзя, нельзя. В «Дружбе народов» № 3 (стр. 112) есть такое:

«А иногда мы ездим на вокзал в час отхода поезда „туда“, куда мы поедем, когда все устроится… Мы спешим, чтоб не опоздать. Мы выходим на платформу среди людей с чемоданами… Как опытные путешественники, идем, поглядывая в окна длинной цепочки вагонов (потом ушел поезд)… Уже все провожающие прошли по платформе, оставаться одним становится неловко, и мы уходим медленно, оглядываясь в сторону „туда“…»

«Мы»! А я…? Когда Тебя еще не было в М., я каждую ночь тихо вставала, надевала теплое, тихо выходила в темноту, спешила к вокзалу, где в 0.5 проходил (тогда единственный) поезд на юг, в Москву. Сидела с ожидающими в холодном помещении, с ними торопливо выбегала к поезду (стоял только несколько минут) – трогала украдкой людей, вагон, окна, суетилась, да так до отхода поезда, потом смотрела ему вслед «туда» и тихо, одна (или почти одна) – «домой». Действовала я тогда прямо машинально или как под гипнозом, не понимала, зачем я так… Это пришло гораздо позднее.

Nostalgie! Безудержная тоска по…

Прошло больше 20 лет. Nostalgie разрослась до гигантских размеров. И это тоска не только по родным местам, но по всему и всем, кого (что) я там оставила, о ком 36-й год ничего не знаю и не узнаю никогда, по всему, что там старого и нового… что могло быть и не сбылось. Или как часто цитирует Марина Цв. по-немецки: «Es wär so schön gewesen, es hat nicht sollen sein» 12. Слова известной оперной арии (опера «Трубач из Зэккингена»). Тебе переведут, у меня не получается точно, глубоко, верно.

Вот и потянуло меня «туда». А поскольку «туда» – это за всякими пределами, то на старые места Севера или в Арциз, где была Аничка Бородина и милая, кому-то нужная работа. А поехала бы, так что? А после?

Ты ежедневно много часов на работе, домой – опять работа, свои, ради которых стоит стараться страдать, приглушив свои личные страдания. Тебе говорят «добрый день», «добрую ночь», «пойдем в театр, к друзьям»…

А мне скоро 67! Я ухожу все дальше, дальше, смотреть в завтра страшно хотя бы потому, что я боюсь потерять последнее: содыхание, совместное страдание с друзьями, умение или хотя бы желание быть рядом в трудном. Да, потеряю, да, и это потеряю. И останусь совсем лишней, с оголенной, с опустошенной, больной душой.

Бога ради – дыши пред весной, радуйся всему настоящему светлому, близкому, новому, улыбайся часто, думай о лете, отпуске, отдыхе, о травке зеленой, листиках, согретых солнцем. Согревайся сама, прошу Тебя, Тома. Сейчас отнесу это письмо, может, похожу часок-другой, сама, одна… лишь бы не совсем зачахнуть в четырех стенах.

Ты о себе расскажи, я всячески хочу верить, что Ты перешагнула самое трудное, пришла к чему-то разумно-реальному, прорвалась…

Твоя старенькая

H.

Ностальгия овладела Хеллой по прочтении повести Федора Кнорре «Каменный венок», отрывка, где главная героиня рассказывает о своих регулярных походах к поезду, идущему к морю, куда она никак не доедет из-за неотложных дел, она лишь мечтает и собирается туда поехать как-нибудь потом, когда наступят лучшие времена. Ностальгию это вызвало двойную: отчасти связанную с пребыванием на Севере, в местах отбывания срока, где Хелла осталась и после его окончания и тоже ходила на вокзал «поглазеть», только вот горячий чай в буфете она вряд ли пила, и отчасти – тоску по давно оставленной родине, куда она намеревалась попасть через Москву с вокзала города Микунь.

Ностальгию Хелла понимает не только как неудержимую тоску по родному городу, людям, местам, вещам, которые она оставила много лет назад, но и как тоску по тому, чему случиться было не суждено, хотя могло бы, если бы не этот перелом, отъезд, перемена мест. В связи с этим она приводит слова немецкого писателя Йозефа Виктора фон Шеффеля, ссылаясь на Марину Цветаеву, которая, как свое жизненное кредо, повторяет их в ряде своих эссе и личной переписке с несколькими адресатами.

«Behüt Dich Gott! Es wär zu schön gewesen, / Behüt Dich Gott, es hat nicht sollen sein» – так звучит полностью двустишие из эпической поэмы Шеффеля «Трубач из Зэккингена», которую Цветаева знала, признаваясь об этом с некоторой иронией в автобиографической прозе, как слова песенки в мамином исполнении: «Храни тебя Бог, это было бы слишком прекрасно! / Храни тебя Бог, этому не суждено было быть!» Хелла не решается перевести Тамаре эти слова на русский, а я, в свою очередь, не могу найти их чешского перевода. Эти строчки встречаются также в трех письмах, которые поэтесса послала в 1928 году из Франции своей чешской подруге. Когда-то одно из них (а вместе с ним и многие другие) я переводила для нереализованного чешского издания писем Марины Цветаевой Анне Тесковой, которое должно было дополнить их избранную переписку, опубликованную по-чешски в 1979 году. Тогда они раздражали меня постоянными жалобами на внешнюю неустроенность, мелкими капризами, вечными просьбами, требованиями и претензиями, преувеличенным чувством собственного превосходства и правоты, бесконечными обидами. Хотя я была несправедлива и к ним, и к автору, думаю я, перечитывая эти письма сейчас из-за Хеллы и выписывая следующее:

Желание как обеспеченный неуспех <…> Желание как паралич жеста.

Стихи Шеффеля в письмах Цветаевой к Анне Тесковой упоминаются два раза с связи с пустыми надеждами поэтессы посетить Прагу. Даже странно, как она рвется туда, с какой теплотой, «щемящей нежностью» вспоминает город и его окрестности, где она прожила первые «несчастно-счастливые» годы эмиграции и при этом так же рвалась уехать: «…еду не в Париж, а вообще, еду, – надо же куда-нибудь!» – так писала Цветаева 6 октября 1925 года, за пару недель до того, как уехала из Чехии на две недели, на тринадцать лет, навсегда. С переменой мест ее тоска по Праге растет от письма к письму: «Как я