Сестра молчания - Мария Владимировна Воронова

Элеонора ничего не ответила. Как же так, у Кати только стала налаживаться жизнь! Стенбок, когда занес детские вещи, сказал, что ее восстановили в институте. Про свою семейную жизнь Александр Николаевич не распространялся, но, кажется, они счастливы в браке. Во всяком случае, в глазах Стенбока стало гораздо меньше вечной мерзлоты, чем раньше. Неужели молодой женщине придется оставить мужа, институт, друзей, словом, все, что ей дорого, и пуститься в бега не по собственной вине, а только лишь потому, что краем уха услышала чей-то глупый разговор и потом не стала возводить на людей напраслину?

– Я и не знала, что мы с Костей до сих пор на свободе благодаря Кате, – сказала Элеонора, – ну и благодаря вам, Мария Степановна.

– Против двойного свидетельства я бы не выстояла, – буркнула Павлова, – а раньше вам не говорила, чтобы лишний раз девочку не подставлять. Сейчас такое время наступает, что, ей-богу, лучше ничего не знать про своих товарищей, ни хорошего, ни плохого.

Так они дошли до цели своего путешествия. Большой дом был красивым современным зданием и хорошо вписался в ландшафт. Костя говорил, что он давит, но Элеонора знала, что давит не сама постройка, а учреждение, находящееся внутри нее.

Если бы тут сделали дом пионеров или, например, поликлинику, оборудованную по последнему слову науки, или школу для юных музыкантов и художников, то всем бы казалось, что дом стремится ввысь, а так… Он не давил, нет, просто прижимал город к земле, как камушек, который кладут на лист бумаги, чтобы его не унесло ветром.

– Ну, все сказано вроде бы, дорогая Элеонора Сергеевна, обо всем мы с вами договорились. – С этими словами Павлова крепко, по-мужски пожала ей руку и быстро скрылась в дверях.

Элеонора осталась одна на горячей мостовой.

Стоять возле парадного входа было нельзя. Она прошлась немного по Литейному, вернулась, медленно прогулялась по Шпалерной, ища вход в тюрьму и, главное, окошко справочной. Ничего такого не было видно.

На первый взгляд дом как дом, большой, но в Ленинграде никого не удивишь монументальными зданиями. Если не присматриваться, то и не увидишь, какой вокруг него закручивается водоворот человеческого горя. Идут женщины с напряженными лицами, узнают друг друга, перебрасываются короткими словами, а то и вовсе обходятся взглядами.

Одно лицо, совсем молодое, очень хорошенькое даже в отчаянии, с приметными кудряшками, попалось Элеоноре на глаза несколько раз, и она уже хотела подойти к девушке и спросить, какие тут порядки, но постеснялась. Первое, что спросят: «Кто у вас? Муж, сын?» А что она сможет ответить? «Пока никого, я так, на всякий случай, чтобы знать!» Нет, так нельзя, это оскорбительно.

Эти лица, тронутые горем, как тлением, мелькают в пестром людском потоке. Идут загорелые молодые люди и девушки в футболках, солидные женщины и мужчины, старики, матери с детьми. Все разные, кто-то радостен, кто-то грустен, кто-то взволнован в ожидании важного события. У каждого своя жизнь, и многие даже не знают, что происходит в этом доме, и, дай бог, не узнают никогда. Может быть, в этой дружной ватаге вчерашних школьников все ребята проживут насыщенные и интересные жизни. Станут летчиками и полярниками, покорят новые земли, а девушки выучатся на врачей и учителей. А вот эта боевая стриженая коротышечка сама сделается летчиком или моряком… Проживут достойно, принесут много пользы людям и стране и никогда не узнают про аресты, лагеря и расстрелы. Это время будет для них счастливым, и хорошо, юность должна быть счастлива и беззаботна.

Шпалерная теперь, как многое другое, переименована, и следовало, наверное, увидеть какой-то знак в том, что тюрьма находится на улице имени их с Костей однофамильца. Элеонора понятия не имела, кто это такой, почему его именем назвали целую улицу, и вообще не хотела думать над этим злосчастным совпадением. Пусть доставит оно пару веселых минут чекистам, ха-ха-ха, Воинова сидит на Воинова! В самом деле, как забавно!

Она прошла пару кварталов и вернулась обратно на Литейный.

Встала в хвост у табачного киоска, что позволяло ей наблюдать за входом, не привлекая к себе внимания милиционеров охраны, но очередь, обычно тянущаяся бесконечно и скучно, сейчас, как назло, кончилась почти мгновенно. Купив две пачки Костиных папирос, Элеонора огляделась, что же делать дальше. Чуть поодаль стояла пивная бочка, и к ней тянулся вполне убедительный и надежный хвост минут на сорок, но никакая сила не заставила бы Элеонору к нему присоединиться. Она вернулась на Шпалерную и прошла вглубь нее на этот раз три квартала.

Время тянулось томительно медленно, и нечем было себя занять, чтобы противиться тревожным мыслям. О Косте и о себе она уже все сто раз передумала, главное сейчас – как спасти Катю. Они с Костей обязаны это сделать не только потому, что отвечают за нее перед Тамарой Петровной, но главное, что эта девочка спасла Костю от ареста. Получается, что и Соня появилась в семье благодаря ей.

Если бы Костю забрали в лагерь, Элеонора одна не решилась бы усыновить девочку.

И надо, черт возьми, понимать Катино мужество! Она ведь не знала, когда ее вызвала сама секретарь парторганизации, что Мария Степановна нормальный человек, Катя, как и все остальные сотрудники, видела в ней пламенную большевичку, которая любому голову снесет за идеалы революции. В тысячу раз безопаснее было подтвердить клевету Антиповой, чем выгораживать двух идиотов, не знающих, что можно произносить вслух, а что нет! Сказала бы, да, я слышала, как они говорили, хорошо, что Киров убит, а сама не доложила, потому что боялась, никто не поверит простой медсестре, к тому же новенькой, когда она заявляет на именитых докторов.

И Павловой хочешь не хочешь, а пришлось бы передать материал в НКВД.

Вот так живешь на свете и не знаешь, благодаря кому ты живешь.

Надо сегодня же идти к Стенбоку и предупредить.

У Александра Николаевича большие связи, но Павлова права, уехать ей будет лучше всего, а в институт представить, например, справку о беременности. А может быть, она беременна по-настоящему, и скорее да, чем нет. Тогда пусть скорее берет академку и спрячется где-нибудь под крылышком Тамары Петровны.

Тут кто-то крепко взял ее за локоть, и она очнулась от раздумий.

– Ну здравствуй, дорогуша, – сказал Николаенко, весело улыбаясь, – ты не меня ли тут поджидаешь?

От неожиданности у Элеоноры подкосились ноги, а рука, которой