Когда зацветут яблони - Алсу Идрисова

Глава 62

Юру в колонии за неразговорчивость и угрюмость называли волком.

– Не виноват я. За что сижу тут – не знаю! – глухо говорил он, глядя в стену. – Все равно убегу, если случай представится. Семья у меня, дети растут. А я… тут.

– А ты не знал разве? Мы тут все без вины виноватые сидим! – хохотали товарищи, обнажая в улыбке пеньки подгнивающих зубов. – А про побеги ты, сынок, забудь. Если, конечно, на еще больший срок не хочешь загреметь.

– А то и свадьбы своих детишек не увидишь!

Юра скрежетал зубами и молчал. Эта мысль – о том, что он никогда больше не увидит жену и детей, мучила его больше всего на свете.

Мрачный и неразговорчивый волк, получив письмо становился вдруг совершенно другим человеком. Он теплел лицом и, улыбаясь, уходил в уголок читать.

Алия писала Юре длинные, на несколько тетрадных страниц, письма. Светочка растет, уже улыбается. Научилась переворачиваться на животик. Тянет ручки. У нее кругленькие румяные щечки. Любит играть с деревянным зайцем и самодельной куколкой.

И Роберт растет. В деревне окреп, вырос на три сантиметра, возмужал. Носит сестренку на руках. Спрашивает: «Когда папа вернется». Подружился с ребятишками. Помогает мне много: носит воду, дрова. Говорит, что хочет быть космонавтом.

И в конце неизменное: «Ты о нас не волнуйся, Юра. Я работаю, дети под присмотром. Когда вернешься, сможешь устроиться в колхоз. Здесь такие хорошие люди – ты их непременно полюбишь. Не ругай сестру – она ни в чем не виновата. И судьбу не кляни. Кто знает, что там у Бога в планах на нас. А я верю, что уготованное нам счастье еще впереди. Ждем тебя и крепко обнимаем».

Никогда Алия не могла говорить Юре о своих чувствах. Но ему этого было и не нужно. Любовь ее – горячая и чистая, читалась между строк, проливая свой теплый свет на лицо Юры, освещала угрюмую камеру.

И, пока читал Юра письмо, он словно жил там, среди своей семьи. Не замечая ни хмурых лиц вокруг, ни серых стен, ни смердящего в углу ведра. Письмо словно светилось и оживало, пока он его читал. Давало силы жить дальше – до следующего письма.

Несколько месяцев после вынесения приговора он еще писал прошения с пометками «Прошу вникнуть и разобраться».

– Ведь работал я. Каждый день работал как проклятый. Разве ж за это сажают? – удивлялся он иногда вслух.

– Сажают, брат, сажают, – отвечали ему. – Еще и не за такое сажают. Времена нынче такие: утаишь от государства – наказан будешь.

Юрий почти смирился со своей участью. Что бы ни делал он – работал ли, сидел за столом, шел под конвоем – на лице его застыла непроницаемая маска. О чем думает – ни за что не догадаться. Превращался он обратно в человека лишь тогда, когда читал письма от жены.

Весточки от Лизаветы он, мельком просмотрев, тут же рвал в клочья. Старшую сестру он люто возненавидел, считая ее единственной виновницей того, что он, невинный человек, угодил за решетку. Поэтому когда Катерина Ивановна сообщила о том, что Лизавета в колонии родила недоношенную девочку и сама чуть не померла в родах, Юра лишь равнодушно пожал плечами.

– Поделом ей, – написал он ответ матери. Состояние новорожденной племянницы его не интересовало.

А в стране между тем назревали великие перемены. Ветер свободы, раньше тайно бродивший по подворотням, теперь гулял по улицам полноправным хозяином, сдувая с витрин серый налет запретов. За спинами фарцовщиков маячила тень большого бизнеса.

Глава 63

Неровные стены районной больницы были выкрашены холодной синей краской. Энджениса с перебинтованной головой лежала на узенькой койке и безучастно глядела на стену. В палате, кроме нее, больше никого не было.

Эта синяя стена была похожа на холодное и мертвое море. От нее веяло безнадежностью и страданиями. Эндже закрывала глаза, чтобы не видеть этого цвета, но море проступало сквозь веки, норовя утащить за собой вглубь. И тогда ей становилось страшно за себя и свой разум.

Мир ее – ее личная Вселенная – был разрушен и лежал сейчас в руинах и обломках. Конечно, он был разрушен уже давно, просто раньше Энджениса держала эти обломки собственными руками, не давая им упасть и разрушиться окончательно. Сохраняя мир ради детей, она на людях делала вид, что у нее все хорошо.

Приезд в деревню Алии отрезвил ее, словно вывел из многолетней спячки, в которой она пребывала со времен своего несчастливого замужества. Столько клеветы, злобных сплетен и слухов обрушилось на плечи этой женщины! Но – удивительное дело – она была счастлива, несмотря на то что весь мир ополчился против нее.

– Откуда ты берешь свои силы, Алия? – даже как-то спросила она подругу. – Откуда в тебе столько огня? Может быть, это потому, что ты чувствуешь любовь своего мужа?

– У меня тоже бывают разные дни, – ответила тогда она, улыбаясь. – А огонь этот есть и у тебя, Эндже. Вот он, вот здесь! Ты просто держись подальше от тех, кто стремится его погасить, этот огонь твоей души, ладно?

Столько людей предупреждали ее! Как отговаривали родные Эндже от брака с Фаритом! Как плакала мать на свадьбе – она будто чувствовала тогда звериную натуру жениха ее дочери, улавливала задатки будущего алкоголика и мучителя. Что ж, все уговоры оказались напрасными – ей тогда и море было по колено.

– Хороших жен мужья не бьют! – свысока бросала свекровь, когда Энджениса жаловалась Зульфие на мужа. – Значит, спровоцировала его своим поведением сама! Лишний раз и промолчать нужно! А для тебя тумаки и вовсе на пользу должны пойти – думать будешь в следующий раз заранее, как вести себя! Жену палками воспитывают, как собаку, если слов не понимает!

Однако с тех самых пор, как над Фаритом замаячила угроза сесть надолго, Зульфия сменила гнев на милость. Почти каждый день она приходила в больницу, переваливаясь на своих больных ногах с боку на бок, как утка. Садилась на стул перед койкой невестки и долго говорила тихим и кротким ангельским голоском, которым раньше никогда не баловала ее.

– Ты же понимаешь, дочка, что он вернуть тебя хотел! – пела она, нацепив на лицо лицемерную улыбку. – Что с них взять, с этих мужчин, – натуры грубые и бесчувственные, нежности говорить не приучены! И хотел бы, может, ласково тебя попросить вернуться – да гордость не позволяет! Ты же женщина, ты должна его понять! У вас ведь дети растут! Нехорошо их сиротами при живом отце делать!

– А если бы они сиротами без родной матери остались? – слабо возражала Эндже. Она была еще очень слаба, от долгих и заунывных речей Зульфии у нее начинала болеть голова.

– Мой Фарит никогда бы этого не допустил! – горячилась Зульфия. – Ведь любит он тебя, любит! И детей любит! Ты подумай сама, как детям в глаза будешь смотреть, если Фарита посадят. Придут они к тебе, спросят, где отец, мол, наш? А ты им что ответишь? Засадила я вашего отца за решетку? Да они же возненавидят тебя за это!

– Вы чего от меня