Гурии - Камель Дауд

порождает неясное ощущение. Словно мертвое животное погрузилось в настоящую ночь. Это отрубленная ослиная голова. Как будто ее бросили у входа в деревню, там, где главная местная дорога переходит в заасфальтированную, такую, как все остальные в стране. Словно эта голова скатилась с вершины холма прямо ко мне, будто упала с невидимого алтаря. Поднимаю глаза: дети наблюдают за мной, слегка обескураженные, что я не ответила на их вопросы.

И в эту минуту, моя Гурия, я погружаюсь в другой сон, сон наяву. Убеждаю себя, что это дурное знамение обозначило мой предел. А может, это она? Может, моя сестра направляет против меня свое последнее жуткое оружие? Вдруг за моей спиной раздается детский голосок: «Ты ведь журналистка?», и ты вздрагиваешь во мне. Я журналистка? Ее друзья стоят поодаль, следят за девочкой, отправленной на разведку. Это из-за брюк и при чески? На мне нет ни никаба, ни женской одежды. Передо мной — малышка с темными растрепанными волосами и нарочито вызывающим взглядом. Она выскочила из-за красной кирпичной стены. Ее взгляд пронзает меня: «Это по поводу того, что мы отказываемся есть мясо на праздник?»

3

Вначале, моя Гурия, прибыв на место, я поверила в победу. Вообще-то, можно было уехать сразу, увидев такую картину: пострадавшую деревню, где жизнь достигла предела спутанности. Деревья, изуродованный холм, невнятная дорога, засуха, разливающийся пыльно-желтый вечерний свет. Здесь заканчивались золотые поля, мимо которых мы долго ехали на машине, с осликами, я показывала тебе их через окно. Помнишь, в такси громко читали Коран? Чтец стонал, суетился, словно заталкивал тысячетонный камень в потусторонний мир. Нужно было изгнать дьявольское присутствие женщины без сопровождения, едущей в машине с мужчинами. Так мы ехали от Амми Муссы до этой остановки, «Хада» на внешнем языке. Этой извилистой дороги, начавшейся на рассвете в Оране, могло ведь хватить в качестве доказательства? Но ты изнеженный ребенок. Уже несколько недель ты лежишь там, куда только слегка доносится шум мира, и ты хочешь проверить. Я тебя понимаю.

Мы могли бы вернуться по первому знаку сестры. Но темноволосая девочка настаивала: «Ты от Эд-Дамара? От Эль-Гуруба? И камер нет?» Она взяла меня за руку и потащила на порог первого дома, наверное ее семьи. Меня лихорадило, я устала, боялась потерять сознание и грохнуться наземь. Ослиная голова с венцом раздробленных костей липла к глазам и ногам. «Скажи „Басмала“, произнеси имя Господа!» — посоветовало дитя, она догадалась о моей тревоге, ее ладонь сжала мою. Тихонько подвела меня к порогу своего дома, и я села в тень, а моя душа ушла в пятки.

Я обнаруживаю, что ты способна быть убийцей. У твоей жизни свои законы, своя золотая райская валюта, свои собственные запросы. Ты можешь явиться досрочно в поле увядших цветов и корней, в мир, который лишь искаженное отражение твоего рая. У меня начинается бред, мне ужасно хочется пить. Ребенок протягивает кувшин, я пью без раздумий. «Скажи „Басмала“», — повторяет она. Из-за двери до меня доносится женский голос, приводящий в смятение. Девочка пожимает плечами. На ней летнее белое платьице с золотыми и зелеными бабочками, частично стершимися от долгого ношения, вьетнамки и красный бант в волосах. Сколько ей? Восемь, девять? Меня забавляет ее игривость, спрятанная за серьезностью, я сравниваю с собой в том же возрасте. Благодарю ее, вода вернула мне силу духа. Дверь в доме по-прежнему закрыта, но слышно, как женщина спорит с кем-то недовольным. «С утра ждем решения», — объясняет девочка с важным видом взрослого. Ее друзья-мальчишки подходят ближе. «Женщины ждут с утра, никто не осмеливается ни есть, ни готовить еду. Решать будут мой отец и мой дядя после проповеди имама».

Она подбородком указывает на небольшое окно в недостроенном кирпичном доме. До меня доносится звон посуды, представляю затворническую жизнь женщин в том доме. «Ты от какого канала?» Теперь меня окружили шесть-семь ребят. Сама над собой потешаюсь. Хотела тебе показать, что сделала с нами война, ее следы, а нахожу отрубленную ослиную голову и детей, принимающих меня за потерявшуюся журналистку! Чувствую себя по-дурацки со своим безумным проектом собрать вместе всех жителей этого затерянного места, чтобы поговорить с тобой, хотя тебя не видно в моем животе. Идея для фильма или же сна.

Я измучена и зла на судьбу и свою глупость. Хотелось бы пройтись по округе, постучать в двери и спросить у людей, что они пережили, чтобы они вслух рассказали об этом. Ведь резня и убийство тысячи человек не забываются? Не сомневаюсь, здесь моя «улыбка» не простой шрам, который ношу только я, это знак, он должен читаться издалека, как название племени. Может быть, их удастся найти всех в мечети. А потом мы сразу уедем. Да, так лучше, на ферму смотреть не пойдем, там ничего не осталось, времена года все стерли, лучше заглянем в мечеть, чтобы застать всех одновременно, уцелевших и их потомков.

Меня пошатывает, голова мутная, стучусь в дверь дома. Рядом со мной девочка затаила дыхание и приняла торжественный вид. Твой лунный лик, моя Гурия, на долю секунды вздумал накрыть ее лицо, словно маской, скользнуть на него, будто желая пощупать прочность земного мира. Девочка вопросительно на меня смотрит, потом произносит своим голоском: «Мима, это телевидение. Она приехала за нашей историей». И снова стучит в дверь. «Мима, открой. Это по поводу мяса. Это женщина».

4

Ночь, 20 июня, в сарае

Несчастный безумец связал нас здесь, потому что не знал, что делать с двумя непрошеными гостьями в его доме. Он все твердил, что не надо было ему ходить в деревню, а я не должна была копаться в его вещах. Что сам шейх это запретил. «Это секрет! Это секрет! Так брат сказал». На этот раз я тебя прошу не расстраиваться. Спи. Но ты не умрешь, моя Гурия, поскольку, по сути, и не жила. Ты ничего не потеряешь, кроме моей крови, она вытечет через канюлю или между бедер. В густой темноте вижу, как он чешет себе живот, словно блохастый, бьет себя по лицу. Пытается выпутаться из бреда, заполонившего его. Огромная голова, глаза печально опущены долу, будто ему стыдно.

Он пастух. Твердит это, словно сам себя убеждает. На нем старый спортивный костюм, видавшие виды ботинки и черная кепка. Вспоминаю таких же, как он, несчастных пастухов-одиночек, издали наблюдавших за нами с сестрой, будто следят за орлами. Смотрю на этого высокого худого бородатого мужчину с изможденным, вострым