Золотое зеркало - Якоб Вассерман

Один немец портной берет меня к себе: его жена -- сводня. Раз ночью слышу я в полусне чье-то рыдание и нахожу на кухне молодую девушку; она лежит на тюфяке и заливается горючими слезами. Она приехала сюда из Германии, так как здесь ей было обещано место гувернантки. Когда начинает светать, я увожу ее из этого дома. Девушка дает мне адрес одной своей родственницы, которая живет в Уайтчепеле и о которой она слышала, как о почтенной женщине. Оказывается, что эта родственница служит горничной в одном из тех веселых домов, которыми кишмя кишит огромный город. У взятой мною под свое покровительство девушки оказался свежий, красивый голос. Ей обещали дать пристанище, если она согласится петь перед публикой. Решительно не зная, чем жить, я взял место швейцара в том же заведении. Продолжение целых семи недель передо мной пестрой, разряженной толпой проходят отбросы человечества; мои глаза устают смотреть на эти гримасы смеющейся нищеты, в ушах звучит раздирающий сердце шум, приторный аромат порока, которым я принужден постоянно дышать, заставляет меня прибегать к спиртным напиткам. Когда я вижу, как вянет и гибнет нежная и милая девушка, которую я привел сюда, -- я ухожу с своего места.  Не заставляйте меня рассказывать, где я перебывал за это время и какою ценою зарабатывал жалкий кусок хлеба. Когда я вспоминаю двери, перед которыми стоял, комнаты, в которых жил, постели, на которых проводил бессонные ночи или забывался блаженным сном, пробуждаться от которого было так тяжко; когда я вспоминаю, из каких рук я иногда получал свой заработок, -- когда я вспоминаю все пережитые страшные муки, все испытанные мною утомление, безнадежное прозябание изо дня в день, разбивающую нервы борьбу со всякого рода подлостью, обогащающейся на счет бедняка, с нравственной глухотой, жертвою которой становятся люди, не имеющие голоса, с собственным бессилием, причиной которого являются не столько немощь, как порабощение условиями жизни и недостаток счастливых случайностей; когда я вспоминаю, как я стоял перед решеткой празднично иллюминованного парка, охватив пальцами ее прутья и скрежеща зубами, как зверь, как росла во мне ненависть, невыразимая ненависть, уничтожившая одним ударом двадцать лет моей молодости, -- тогда я не верю, что я именно тот, кто пережил все это, что я сижу здесь с вами и описываю вам свое прошлое, как нечто давно прошедшее.  Да, я ненавидел человечество ненавистью, к которой примешивался страх и ярость разрушения. Эти миллионы людей, их стремления к наживе, их соперничество, их вечная торопливость, их неистовые похоти душили меня. Мне казалось, что все пути уже заняты, и мне не найти своей дороги, что мне нет места в мире и что меня похоронили заживо. Мне не было места на земле и нечем было дышать, -- я не могу иначе выразиться -- и поэтому, соответственно закону бездействия, я мог работать только в одном определенном направлении.  И я ненавидел не только людей, но н их учреждения, все давление, весь гнет общественного строя, государство, церковь, школу, газеты, даже книги. Это звучит ужасно, и с моей стороны было бы дурно продолжать описание моей жизни. Казалось, что судьба ведет меня к несомненной гибели, я считал себя погибшим, и, если еще оставалось во мне силы и природного темперамента, и то прогнивало зараженное тлетворным дыханием моего подземного существования.  Слово "подземный" не следует понимать в иносказательном смысле. В это время мне удалось снова заняться моим настоящим призванием: я получил место второго машиниста на одном из маленьких пароходов, ходящих по Темзе. Моя служба мешала мне видеть днем свет Божий, а вечера и большую часть ночи я проводил в одной таверне близ вест-индских доков. В то время я познакомился и даже подружился с одним русским, по имени Рахотинский. Характера он был мрачного, и душа его была полна жаждой мести, избыток которой лишал его решительности, но пыл которой заразил и меня.  Я ничего не знал о его планах; несмотря на всю свою разговорчивость, он был скрытен, но если бы он потребовал от меня какой-нибудь услуги, я не Задумавшись пожертвовал бы собой. В ту таверну, где мы с ним встречались, часто заходили его земляки, и, когда они разговаривали между собою по-русски, я видел по выражению их лиц, что они говорят не о пустяках, а рассуждают о серьезном деле. Как-то вечером один из русских эмигрантов привел с собою молодую женщину, совершенная красота которой произвела в этой грязной харчевне впечатление мелькнувшего в глубокой темноте метеора. Ни на одном лице не встречал я такого сочетания светлого и черного, гордости и отчаяния, силы и беспомощной затравленности. До сих пор я знал женщину, как рабочую силу, знал продажную женщину, думал, что знаю модную даму, но я ничего не знал о женщине героине или женщине-товарище героя, готовой с радостью на всякие жертвы, готовой пролить свою кровь за идею. Мне бросилось в глаза, что это прелестное существо вошло в комнату ощупью. Нам сказали, что она потеряла зрение во время какой-то стычки революционеров с правительственными войсками, приехала в Англию всего несколько часов тому назад, но полиция уже напала на ее след: русское правительство требовало ее выдачи, доказывая, что ее преступление уголовного, а не политического характера.  Русские были сильно возбуждены; они окружали Наталью Федоровну, как стража, и на их лицах была написана непоколебимая решимость. Рахотинский велел им молчать, указывая на несколько подозрительных личностей, но в эту минуту случилось нечто странное. В закоптелом углу таверны сидело двое мужчин, которые давно уже привлекли на себя мое внимание своей наружностью и выражением лиц. Хотя одежда их была сильно поношена, и они по своему внешнему виду ничем не отличались от остальных жалких фигур, которых все привыкли здесь видеть, -- но что-то особенное во взгляде и жестах, в благородном и умном выражении лица свидетельствовало о том, что это люди совершенно другого слоя общества. И действительно, это так и было. Один из них подошел к кружку Натальи Федоровны и заговорил с Рахотинским по-французски. Глубокое удивление, а по окончании разговора радостное изумление выразилось на лице русского. Он обратился к своим сотоварищам; те молча выслушали его и опустили глаза. Теперь и товарищ незнакомца подошел к нашему кружку, и, приглядевшись к нему поближе, я убедился, что его нищенская одежда служила ему лишь маскарадным костюмом и что нищенский облик не мог скрыть прирожденное благородство и неоспоримо-изящные манеры человека хорошего общества.  Я хочу упомянуть здесь в коротких словах об этих двух личностях,