Дом ярости - Эвелио Росеро

Они вошли в дом, оказавшись в гостиной с мягкими креслами; имелся там и широкий, как кровать, диван; на стене — деревянное распятие; вся мебель сгруппирована вокруг сложенного из камня камина, большого и глубокого, словно сказочная пещера. Баритон, присев на корточки, принялся поспешно разжигать в нем огонь; Лиссабона не могла оторвать глаз от его мощных коленей.

— Здесь обычно холодно, — улыбнулся ей Сирило. — Поэтому люди и придумали огонь.

С камином он управился довольно ловко, и огонь вскоре запылал. Побежавшее по сухим веткам и сучьям пламя лизало сложенные крест-накрест поленья, сучковатые, как колени мясника. Воздух наполнился душистым сосновым дымом.

— Лиссабона, пойдем со мной. Хочу показать тебе дом, который ждал тебя целую вечность.

«Еще один комплимент, — подумала Лиссабона, — это начинает надоедать». Ее досада не осталась незамеченной: Сирило Серка смотрел ей в глаза, словно ожидая ответа. Он казался не только встревоженным, он чуть не плакал.

Лиссабона ничего не сказала. «Лучше мне вообще не раскрывать рта», — решила она и последовала за мясником.

Широкая лестница, подобная мраморной руке, вела на второй этаж. С верхней площадки, напоминавшей театральную ложу, Лиссабона бросила взгляд на оставшуюся внизу гостиную, на мягкие кресла, широкий, как кровать, диван, камин в глубине комнаты, в котором теперь уже плясали яростные языки пламени. Она как будто вновь смотрела сверху вниз на город, но только город ласковый и жаркий: тепло там свивалось клубами. Лиссабоне вдруг страшно захотелось сбежать по лестнице и лечь возле огня.

Но она этого не сделала.

Они покинули ложу и двинулись дальше. Проходя мимо приоткрытых дверей, Лиссабона могла заглянуть в комнаты; ни в одну из них они не вошли, и лично она ни за что не собиралась туда входить, она себе запретила, но все же одним глазом заглядывала внутрь: только в одной комнате стояла кровать — узкая, монашеская, ни на что не годная, подумала Лиссабона и с удивлением почувствовала, как краснеет. Кровать без полога. Должно быть, этот человек здесь спит.

Они прошли дом насквозь, и с другой стороны оказался выход на плоскую крышу — еще одну террасу. Большой желтый фонарь озарял заросли деревьев, целый парк. Ошеломленная, Лиссабона с неудовольствием предположила, что ей придется выглянуть на улицу и посмотреть вниз еще раз; она так и сделала — вышла на холод, и ее поразил вид крытого бассейна, подсвеченной огнями длинной голубой ленты под стеклянным колпаком, откуда слышался плеск воды. «Там только что кто-то плавал», — подумалось ей. В свете гигантского желтого фонаря она разглядела окружавшие бассейн сады, каменный фонтан, где журчала вода, и пруд с перекинутым через него грубоватым деревянным мостиком.

И тут она вновь ощутила чье-то присутствие: кто-то стоял у них за спиной, и ей показалось, что внезапно стало еще холоднее. Это был мужчина в пончо, и он улыбался. Лицо его пересекал ужасный шрам.

— Луис, — сказал баритон, — что у тебя за манеры? Ты испугал нашу гостью.

— Прошу прощения, сеньор, — ответил человек со шрамом. — Я услышал какие-то странные звуки, потом зажегся свет, но вас я не видел. Вот и пошел с обходом.

— Хорошо. — Баритон взял Лиссабону за руку. — Это Луис Альтамира, он мне по дому помогает. Луис живет по соседству с женой и сынишкой. Не волнуйтесь, Луис, все в порядке, можете вернуться к себе и отдохнуть.

Луис протянул Лиссабоне крепкую руку. Девушка с ужасом пожала ее, не в силах отвести глаз от шрама на лице. Луис исчез, не сказав ни слова. Лиссабона в очередной раз удивилась, но на этом странности не закончились: в углу террасы она неожиданно увидела что-то вроде стеклянной витрины с маленьким белым передником на плечиках: тот был выставлен напоказ, будто ценное произведение искусства, оберегаемое от воздействия воздуха.

— Это мой мясницкий фартук, — сказал Сирило, — который я носил в детстве. Подумайте, Лиссабона, о мальчике двенадцати лет, чье единственное одеяние — этот передник, но все же тот мальчик был счастлив, несмотря ни на что.

Лиссабона подошла ближе. Ей показалось, что она видит два длинных, во всю ширину фартука, красных пятна крови.

Кровь.

Засохшая кровь.

Она не нашлась что сказать.

Девушку вновь посетила та же мысль: пора уходить. И чем раньше, тем лучше! — вскричала она в душе.

И тут произошло то, что изумило ее больше всего, усилив горько-сладкий вкус всех прежде испытанных удивлений: Луис Альтамира, человек со шрамом, выполнявший роль мажордома, появился вновь, и на этот раз с гитарой в руках, которую он к тому же протянул Лиссабоне.

— Заставь его петь, детка, — сказал он. — Пусть споет нам серенаду. Пусть он нас убаюкает. Лучше его не поет никто. — И, прежде чем во второй раз исчезнуть с террасы, он одарил его торжествующей улыбкой сообщника. — В кои-то веки вам есть для кого петь, патрон.

Лиссабона снова не смогла ничего ответить, лишь уставилась на великолепную гитару, которую держала в руках, и вздрогнула, заметив пятна крови на боках и на верхней деке инструмента — красные засохшие пятна, как и те, что на фартуке под стеклом. Баритон догадался, что именно обнаружила Лиссабона. Он взял у девушки гитару, поднес ее к фонарю и внимательно, с неудовольствием осмотрел.

— Это я на день рождения Фермина сходил, — объяснил он, — Фермин — один из моих забойщиков. Там я взял в руки гитару и запел, Лиссабона, на бойне своей фермы. Вот почему инструмент в крови. — И, внимательно посмотрев в лицо Лиссабоны, хохотнул. — Лиссабона, пожалуйста, не надо думать, что я — убийца гитар.

Она ничего не ответила, вымучив улыбку. Вокруг сплошные ловушки. Лиссабона невольно попятилась. Ей показалось, что снизу, от окружавших бассейн деревьев, где на воде дрожит, рассыпается бликами свет фонаря, встают и колышутся тени. И тени эти как будто на нее наступают.

— Какой же ты все-таки ангел, — услышала она слова мясника.

Лиссабона спросила себя, не пора ли ей спасаться бегством. Ну конечно. Она бросится бежать по незнакомому дому, а мясник кинется за ней, станет ее преследовать; во время погони он громоподобно запоет, и голос его ужасающим образом станет усиливаться; может, ей самой тоже захочется петь на бегу, и она решит, что это такая игра, но окажется не права: в каком-нибудь углу дома мясник все же ее поймает, его рука сорвет с нее платье, он прижмет ее к себе, словно обнаженную гитару, а мажордом со шрамом на лице наверняка станет ему помогать; она