Последний полет - Андре Маиссё

лица. Тщательно заряжают свои Luger, вешают их на шею на небольшом ремешке. Карманы пусты, в них не должно быть ничего, что могло бы идентифицировать их эскадрилью, что содержало бы указания на то, что штаб посчитал жизненно важным. Они не берут ничего, кроме их регистрационного жетона.

Звонок телефона сменяется прерывистым бип-бип, чьи-то слова были поспешно прерваны.

Механики бегут к разрушенной взлётной полосе, приходится засыпать воронки после каждой бомбардировки, чтобы позволить выжившим пилотам продолжить выполнение их полётов, смысл и цели которых становились всё более непонятными. Но они должны продолжать сражаться, так принято, да и другого выхода нет, есть лишь один выход — бой, который всё больше похож на самоубийство, опьянение от коллективного самоубийства, еретическое удовольствие от ныряния в сумерки богов, исчезнувших при поиске того самого рая, о котором говорится в их мемуарах, к которому только у них был доступ.

Бессмысленный поиск абсурдной мечты о встрече героев, отказавшихся от своих человеческих чувств, чтобы найти золотое кольцо своей юности, потерянное из-за несбыточных желаний в водах Рейна.

— Gluck auf!

— Gluck auf!

Два силуэта бегут по дорожке. Мирное убежище офицерской столовой снова остаётся где-то сзади. Двигатели работают на малых оборотах. Несколько мгновений спустя обе хищные птицы фыркают, покидают пошатываясь свои места на обочине взлётной полосы, затем без колебаний, одна за другой, выбираются на неё. Точность этого балета, сыгранного сотни раз, не оставляет места для какой-либо импровизации. Рука поднята к небу, громовой шум. Хвосты аппаратов приподымаются. Оба Focke‑Wulfe катятся по полосе, неловко подпрыгивая, подобно двум перегруженным старым автомобилям, трясущимся на разбитой дороге в нормандском Оже, скрипя всеми своими металлическими частями. Они взлетают с неописуемой грациозностью и устремляются в небо, чтобы сеять там смерть и опустошение. Идеально синхронизированные шасси укрываются в чреве самолётов, которые несутся, как смерч, над чёрной линией кипарисов, маскирующих полосу. Затем разворачиваются и проносятся, едва не касаясь крыши старого провансальского здания на обочине их временного аэродрома.

— Курс 6 часов.

Неразлучные со своими гигантскими пропеллерами оба аппарата весело карабкаются в небо над облаками, стремясь отыскать бесконечность пропавшего мира.

Нет ничего, кроме пустоты неба: светлого, без единого облачка, чистого, сверкающего прозрачным светом, ткущего просвечивающий занавес, чей свет обволакивает существ в плоти, осмеливающихся забраться в эти места. Ворчание моторов уже не похоже на тот оглушительный шум, который сотрясает слух нелётного состава. Наконец, он растворяется в окружающей их ватной тишине и становится неясным и солидным звуком, чье обманчивое жужжание могло бы в конце концов победить их бдительность. Этот неопределённый звук издают вагонные тележки поезда, который доставит его в Кенигсберг, на побережье его дорогой Балтики. Море укачивает его, навевает сон, погружая в светлую меланхолию. Это и механический шум метронома, который сопровождал его занятия на фортепиано, это и звук старых часов, в которых прятался его рыжий кот, только эти шумы-воспоминания могут ещё привязать его к земле. Тишина царит всюду, опьяняет, экзальтирует, отделяя человека от льстивых змей, ползающих по земле, измученной тысячелетиями бесчестия.

Время течёт долго, очень долго, бесконечно долго, хотя они в полёте всего несколько минут, у них возникает ощущение сна с открытыми глазами.

Взгляд налево. Длинный прозрачный кокпит его товарища на месте, там, где он всегда был в течение этих четырёх лет войны. Уменьшенные крылья, мощный мотор звёздочкой, вытянутый нос, серо-зелёная спина, жёлтое брюхо, большие чёрные кресты, подчёркнутые белым, сопровождают его снова в этом полёте. Последним? Кто знает? Кто может знать и, тем более, кто смог бы сказать ему об этом?

— Но что он делает так низко?

— Уверен, что это именно он.

— Думаешь?

— Инстинкт, старина, хотя всё довольно-таки странно складывается с начала этого задания. Я тоже встречал его во время войны в Испании.

— Послушай, но это невозможно, ведь он воевал на стороне республиканцев.

— Я был сбит красными во время войны в Испании, я уже рассказывал тебе, каким чудом я выпутался из этой ситуации. Только на следующее утро я узнал, что именно он спас мне жизнь. Франкистский капитан ранее встречал его в испанской Сахаре.

— Это он рисковал своей шкурой, играя в русскую рулетку, чтобы спасти тебя?

— Да, это он. Он под нами. Он не видел нас. Что будем делать?

— Если это он, мы не будем сбивать его, это исключено.

— Как в этом убедиться?

— Ты мне сказал, что он говорил по-немецки?

— Да.

— Я спущусь и подключусь к коротким волнам. Если я снова буду в пределах видимости, я покачаю крыльями. ОК?

— Принято. Я остаюсь сверху на тот случай, если возникнет какая-нибудь проблема.

Focke‑Wulf начинает плавно снижаться, разворачивается влево, затем резко пикирует, чтобы оказаться в хвосте быстро летящего Lightning. Тот резко уходит. Впрочем, эффект неожиданности длился недолго. Focke‑Wulf не может преследовать его. Противник слишком быстр, силён, подготовлен.

— Я теряю его. Ответь.

— Принято. Это был он?

— Не знаю. Не смог прицепиться к нему. Ты же видел его манёвр.

— Да. Очень сильный. Если это не он, то, по крайней мере, хороший пилот. Он мог бы пройти за тобой и сделать тебя, как кролика. Но он не сделал это. Почему?

— Не забывай, что если это он, то, как говорят, он не вооружён.

— Я скоро смогу всё выяснить.

Второй Focke‑Wulf закладывает, в свою очередь, длинный поворот вправо, чтобы оказаться со стороны юга прямо против Lightning. И он атакует Lightning. Тот берёт, раскачиваясь, влево и тут же вправо, чтобы в конце концов вернуться направо сверху и очутиться в самоубийственном противостоянии. Несколько сумасшедших мгновений, нереальные доли секунды, столкновение кажется неизбежным. Ни тот, ни другой не сворачивают ни на шаг, что-то вроде русской рулетки, в которой есть только проигравшие. В последний момент немец бросается в свечу, затем следует бочка. Гораздо раньше, чем Lightning оказался вне его досягаемости, немец виснет у него на хвосте, а его напарник оказывается сбоку. Им остаётся только нажать на гашетку своих пушек.

Ничего.

Капельки масла разливаются теперь по кокпиту второго Focke‑Wulf, тот пристраивается за своим ведущим, пройдя на спине под брюхом Lightning. Последовала воздушная акробатика на скорости 700 км в час. Иммельман, за ним бочка. Lightning предпринимает легкомысленную свечу, сочетая её с первым