Подвиг Искариота - Геннадий Моисеевич Файбусович

1982,1984

Вести с Олимпа

Сверху, из-за облаков, высовывается огромная рука и кажет кукиш.

«Родники и камни»

Беседуя с единственным другом о вещах, далёких от действительности, композитор-отшельник Адриан Леверкюн (Т.Манн, «Доктор Фаустус») договаривается до того, что утверждает абсолютную самодостаточность музыки. Музыка живёт сама по себе. Однажды написанная, она существует как некая структура, и её вовсе не обязательно исполнять. Она не нуждается в слушателях.

Признаться, я испытывал сильнейший соблазн применить это к литературе. Мы задаём себе вопрос, кому нужны наши творения, нужны ли они вообще кому-либо, – а надо бы спросить, кто нужен нам. Чёрт возьми, зачем нам читатель? Важно написать, выполнить задачу, которую поставил перед собой, вот и всё.

Представим себе, что мы пишем на языке, который никому не известен: мёртвый язык исчезнувшего народа, о котором вдобавок можно спорить, существовал ли он на самом деле. Я помню время невинности. Годы, когда я кропал свои сочинения, вовсе не желая кому-нибудь их показывать. А о том, чтобы послать их в редакцию журнала, и вовсе не могло быть речи, было ясно, что моя проза не будет напечатана ни при какой погоде. Да ещё, пожалуй, навлечёт неприятности на автора. Но не только поэтому. Я таил её и от близких. Я скрывал мою работу, как тайный порок. Мысль о разоблачении пугала и отвращала, подобно тому, как мысль о романе с мужчиной пугает девственницу. Я был подпольным писателем задолго до того, как оказался в реальном литературном подполье. Смысл и резон моей работы, повторяю, был единственно в том, чтобы выполнить поставленную перед собой задачу; мне не нужно было никакой публики.

Но явился, подплыл, как корабль под экзотическим флагом, Самиздат, и настал конец целомудрию. Слишком велик был соблазн свободы. Чувство раскрепощения, дерзости, счастья охватило всех, кто окунулся в это рискованное предприятие, и я не был исключением, – оно, это чувство, по сей день заслоняет в моей памяти то, другое, что не давало высунуться из норы. Тут можно было окончательно плюнуть на презренную официальную словесность. Я стал участником подпольного журнала. И что же – читатели не заставили себя долго ждать. Читатели явились ко мне гурьбой, восемь мужиков, с ордером на обыск и требованием «сдать оружие». Это было признание. Затем новая облава, конфискация всех бумаг, вызовы в прокуратуру, дочерний орган Комитета государственной безопасности. Гротескное следствие «по делу о…» и так далее. Контакт с читательской аудиторией – не о том ли мечтает всякий литератор? Хотя бы это и была аудитория в погонах. Так состоялось моё посвящение в писатели.

* * *

В чужом краю, на диких берегах Чёрного моря, изгнанник Овидий горько жалуется, что не может последовать за своим произведением в Рим:

Parve – пес invideo – sine те, liber, ibis in Urbem: ei mihi, quod domino non licet ire tuo!

«Завидую тебе, бедная моя книжка, без меня ты отправишься в Город. Увы, твоему хозяину не дозволено идти вместе с тобой…»

Как выглядела античная книга? Папирусный свиток помещался в круглом футляре из раскрашенной кожи, на торце имя автора и первая строчка вместо названия. Папирус был дорог. Свитки дарили друзьям. Книгу можно было переписывать, футляры с рукописями хранились в библиотеках. Сколько читателей могло быть у Назона в Древнем Риме, где грамотность и образование были достоянием тонкого верхушечного слоя?

Инкапсуляция литературы продолжалась и в Средние века: монастыри и монастырские школы, позже первые университеты. То, что мы называем демократизацией слова, в истории культуры – исключение, а не правило, и во всяком случае достижение самого недавнего времени. Сколько читателей было в сорока– или пятидесятимиллионной, сплошь безграмотной России у Пушкина? Журнал «Современник» выходил четыре раза в год в количестве 500–600 экземпляров и был убыточным. Не намного выше были тиражи прославленных журналов Серебряного века. Россию с гордостью называли чуть ли самой литературной страной мира, это была иллюзия. Доля интересующихся серьёзной словесностью, вообще читающих книги, в общем населении страны была ничтожной.

* * *

До сих пор не забытая, помещённая в декабре 1969 г. в журнале «Плейбой» статья-манифест «Cross the border, close the gap» («Переступите границу, засыпьте ров») влиятельного американского критика и романиста Лесли Фидлера маркирует начало эпохи, которую следует назвать эпохой капитуляции культуры перед новым варварством.

«Мы переживаем агонию литературного модернизма и родовые муки постмодерна – сегодня это ясно почти всем читателям и писателям. Та разновидность литературы, которая выдавала себя за самую современную, уверяя всех, что она достигла исключительной тонкости, предельного совершенства формы, новизны, дальше которой уже идти некуда, литература, чьё победное шествие началось незадолго до Первой мировой войны и завершилось вскоре после конца Второй, – мертва. Она принадлежит истории, а не действительности. Для романа это означает, что век Пруста, Джойса и Томаса Манна прошёл, совершенно так же, как прошёл век Т.С.Элиота и Поля Валери в поэзии».

Далее говорилось о том, что противостояние высокой и низкой литературы больше не актуально в современном массовом обществе. Долой снобизм! Повернёмся лицом к читательским массам. Перестанем гнушаться таких якобы низменных жанров, как триллер, «крими», «фэнтези», порнороман и прочие. Таково-де веление времени.

* * *

С тех пор не раз возвещалось о том, что проект стирания границ осуществился, – верно ли это? И да, и нет. Мы и сегодня отлично понимаем разницу между настоящей литературой и пошлятиной. Но мы сознаём и то, что победу одержал кольпортаж. То, что происходит, – не синтез, не братание, не схождение с высот, сколько бы ни ссылались на промежуточную зону благопристойной коммерческой словесности, сколько бы ни говорили о её влиянии на некоммерческую. Это влияние есть попросту сдача позиций. Произошло оттеснение литературы, требующей встречного усилия, предполагающей достаточно высокую культуру чтения, – развлекательным чтивом, вовсе не требующим никаких усилий от потребителя, как не требует умственных усилий от зрителя домашний экран.

Никакая прежняя эпоха не оставила после себя такие завалы мусора, в котором почётное место занимает печатная продукция, ни один век не знал такого злоупотребления типографским станком, но сегодня мы можем говорить и о лавине виртуального мусора.

* * *

Отпечатанная на станке с подвижными литерами 52-строчная Библия Гутенберга едва ли навела кого-нибудь на мысль о перевороте в истории культуры, совершенно так же, как никто из современников Фарадея не догадывался, что открытие