Подвиг Искариота - Геннадий Моисеевич Файбусович

электромагнитной индукции изменит облик цивилизации. Великие изобретения часто проходят незамеченными. Этого нельзя сказать о новшестве наших дней – интернете, революционный потенциал которого осознаётся уже сегодня.

Новое могущественное средство оповещения есть и следствие (одно из следствий), и причина (одна из причин) становления и торжества никогда прежде не существовавшего массового общества. Это общество сложилось в передовых странах во второй половине прошлого века и ныне в мучительно-лихорадочном темпе, круша и ломая всё, что ему перечит, формируется в России. Можно вспомнить некогда нашумевшую, вышедшую ещё до Второй мировой войны пророческую книгу Хосе Ортеги-и-Гассета «Восстание масс». Но и ему не снилось то, что спустя полвека явилось на свет. Толпы на улицах больших городов, толпы в чертогах гигантских магазинов, толпы, ревущие на стадионах, и массовый психоз в концертных ангарах, где под громыхание ударных инструментов на подмостках извиваются похожие на павианов исполнители музыки первобытных племён. Незачем углубляться в подробности, довольно будет сказать, что это – общество, высшим законом которого является потребление и верховным законодателем – рынок.

Очевидно, что шансы серьёзной литературы в таком обществе плачевны. Она не может себя окупить. Литература, приносящая весомую прибыль, – почти всегда мусор.

* * *

Можно сказать по-другому: никогда прежде демократизация литературы не достигла таких масштабов. Интернет не то чтобы распахнул ворота для литературного творчества – он их разрушил.

Ещё не забыты обстоятельства, которые расчистили путь для этого победного марша в нашей стране. Крушение государственной литературы освободило писателей от страха перед репрессиями. Нет больше партийно-государственной монополии на все формы распространения литературы. Ликвидация или ослабление некоторых функций тайной полиции сделали ненужными идеологические барьеры, отменили и самую идеологию. Открылась возможность непосредственного контакта с мировой культурой. Одновременно пишущая братия лишилась верховной опеки. Левиафан взмахнул хвостом и опустился на дно. Государство больше не содержит литературу.

О чём тут говорить – советская литература провалилась в тартарары; туда ей и дорога. Но уже слышится злорадный смех олимпийцев, неистребимая ирония русской истории вновь даёт себя знать. Избавленная от полицейского надзора наследница освободилась и от препон, которыми талант ограждает себя от бездарности, вкус – от дурновкусия, культура – от малограмотности. Эту неограниченную свободу подарил всем желающим писать интернет.

* * *

Мы всё ещё нет-нет да и возвращаемся к изжившим себя представлениям об общественной роли серьёзного литературного творчества. Между тем субъект и продуцент литературы по-прежнему остаётся существом сугубо приватным. Писатель – представитель последней в своём роде архаической профессии, род холодного сапожника. В этом состоит принципиальная безнадёжность литературы. В этом, однако, и её шанс.

Нужно привыкнуть к существованию на обочине; для многих это означает существование вне современности, почти равнозначное несуществованию.

Тем не менее литература не погибла. Eppur si muove! Перед лицом торжествующего варварства литература выстраивает линии обороны. Разумеется, они выглядят старомодными; обходятся недешево и в переносном, и в буквальном смысле. И всё же в развитых странах, – то есть там, где цивилизованный плебс обладает наибольшими возможностями навязывать людям духа свои вкусы, – этот самый «дух», казалось бы, обречённый окончательно испустить дух, оказывается неожиданно живучим. Иначе невозможно объяснить тот странный факт, что время от времени снимаются фильмы, о которых заведомо известно, что публика будет уходить из зала, не просидев и десяти минут, выходят в свет книги, которые приобретёт ничтожная кучка покупателей и не заметят коррумпированные критики.

Дело в том, что разрушить традицию почти так же трудно, как перестроить биологическую природу человека; и, подобно природе, она жива постоянным обновлением. Литература – в крови у человечества. Дело ещё и в том, что высокая, то есть заведомо убыточная, культура в свою очередедь институционализована. Литературная благотворительнось – дело не новое. Меценат подарил Горацию поместье в Сабинских горах. Тассо жил и творил милостями урбинского и феррарского двора. Гёте стал министром. Русский Серебряный век был оплачен богатыми русскими купцами; то же можно сказать о другой, столь же яркой предзакатной поре: о последних десятилетиях угасающей Австро-Венгрии; созвездие гениальных писателей, художников, музыкантов, учёных содержала состоятельная венская еврейская буржуазия.

В смене веков менялись кормильцы: аристократию сменила просвещённая буржуазия. Но, сойдя в свой черёд со сцены, буржуазия, – сказал Адорно, – не оставила наследника. Казалось, наша секта окончательно лишилась кормёжки. И, однако, традицию меценатства в сегодняшнем мире худо-бедно переняли банки, крупные фирмы и концерны.

С другой стороны, происходит – не может не произойти – новая инкапсуляция культуры, давно порвавшей с народностью. Ничего другого, чтобы выжить, не остаётся. Мы возвращаемся к XIII столетию, к Высокому Средневековью, в эпоху, когда убежищем духа были замкнутые сообщества – университеты и монастыри. Могут возразить, что какая-нибудь новая Касталия Гессе обрекает культуру на засыхание, но где ещё найти приют?..

2005,2009

Эпистолярий

Фрагменты переписки с Г. Померанцем, М.Харитоновым, С.Майзель, Б.Сарновым, О.Седаковой

Из писем к Г.С. Померанцу

1998–2003

Дорогой Гриша, Вы пишете мне о великом единстве литературы и философии, литературы и религиозного сознания; «Братья Карамазовы» – пример этого единства. Что говорить, прочитав теперь, во второй или в третий раз, роман, невозможно не поразиться вновь грандиозности замысла и величию исполнения. Невозможно не заметить и некоторую неровность. Согласитесь, те места, где эта религиозность выходит на поверхность, не относятся к числу самых удачных. И это не то чтобы слабость гения; это знамение времени. Где-то глубоко в душе писателя дремлет и просыпается иррелигиозность, зреет страшное подозрение, что без религии можно обойтись, как суждено будет обходиться без очень многого в наступающем времени, и можно увидеть в этом романе не поле борьбы Бога с дьяволом (по словам Мити), но поле отчаянной арьергардной войны с собственным безверием.

По поводу Ваших слов об отсутствии или, по крайней мере, зыбкости границ между литературой, философией и религиозностью: во-первых, я узнаю в них старинную традицию русской культуры, культуры синкретической, если угодно – традицию византийского средневековья. Эта традиция несла с собой нечто волшебное. Она изжила себя. Вы ссылаетесь на Достоевского и даже на всю русскую классику. Но художественные провалы у Достоевского – как раз свидетельство того, что эта традиция рушится, осыпается. Все хорошо помнят, что литература в России была «всем», заменяла и философию, и публицистику. Тем не менее историю русской литературы можно рассматривать как историю преодоления культурно-эстетического синкретизма.

Во-вторых – религия… Мне хотелось написать роман – я несколько раз приступал к нему – о человеке, который живёт вне системы ценностей. Это, как я полагаю, и есть истинный герой нашего времени. Не то чтобы он