Поезд до станции N. Хроника одной поездки - Валерий Яковлевич Лонской

Саморядов пожал плечами.

– Думаю, что мы являемся заложниками каких-то непонятных обстоятельств. Как ни прискорбно это сознавать…

– И что же делать?

– Не знаю. Во всяком случае, сбежать на остановке не удастся.

– Прекрасно! – Звездинцев пригладил большим пальцем свои темные усики и задумался.

Потом неожиданно поднялся, сунул руку в карман своего твидового пиджака, висящего на крюке, вытащил оттуда смартфон. Включил его и принялся тыкать пальцем, стараясь набрать нужный номер.

– Черт возьми! – огорчился он. – И связи как не было, так и нет…

– А что показывают часы в вашем смартфоне? – спросил Саморядов, продолжая испытывать мучения от отсутствия знания о времени суток.

– Ничего не показывают… Электронное время исчезло с экрана…

– Я так и знал…

Некоторое время оба смотрели на летевшую за окном тьму, казалось, она стала еще гуще, еще безотраднее. Потом оба, словно по команде, улеглись каждый на свой диван и погрузились в невеселые думы.

Саморядов в очередной раз терзал свою память, пытаясь восстановить в цепи событий утраченные звенья. И память на этот раз поддалась его желанию. Он вспомнил, что накануне утром отвел свою десятилетнюю дочь Настю в школу. Затем вернулся домой, провел некоторое время за компьютером, выполняя работу, порученную издательством… Что же было потом? Потом он поехал в центр города… Оказался на Лубянской площади… Ну да, был канун Дня памяти жертв политических репрессий… У Соловецкого камня проходила акция «Возвращение имен». Вот почему там было много народа. Лица, лица, молодые и не очень. Приятные, интеллигентные. Больше женщин. У многих пришедших в руках – зажженные лампады… Именно у Соловецкого камня стояли два микрофона перед толпой. Участники акции один за другим подходили к ним и называли имена сограждан, расстрелянных в тридцатые годы и впоследствии реабилитированных после смерти Сталина. Таков был ритуал. Над головами – свинцовое небо, моросит мелкий дождь… Акция длится много часов. Назвав одно или несколько имен расстрелянных без суда и следствия, участники акции в большинстве своем завершали свое выступление заявлением: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» Саморядов вспомнил, что тоже оказался у микрофона, отстояв длиннейшую очередь в числе желающих отдать дань памяти невинно убиенным. Прочитав по бумажке, которую он получил от организаторов акции, несколько имен и присовокупив к ним имя своего прадеда, обычного водителя московского трамвая, расстрелянного в марте тридцать восьмого года, Саморядов, как и прочие, воскликнул: «Позор власти чекистов! Свободу политзаключенным!» – но этим не ограничился и сказал короткую речь, где назвал сегодняшнюю власть преступной и обратился к присутствующим на площади людям с просьбой не допустить свертывания демократических свобод, не допустить повторения прошлого. Когда он отходил от микрофона, то обратил внимание на парня лет двадцати пяти в темной бейсбольной кепке, топтавшегося в стороне с неясной целью, который мстительно посмотрел на него. Саморядов хорошо запомнил этот взгляд, взгляд человека, явно не разделявшего общих настроений, но почему-то оказавшегося здесь, поблизости от Соловецкого камня, среди участников акции. Видимо, стукач, подумал Саморядов, один из тех, кто выявляет наиболее активных…

Позже, когда, приехав в свой микрорайон, Саморядов выходил с покупками из местного супермаркета, ему почудилось, что за ним идет по пятам этот самый малый с Лубянки. Саморядов огляделся и, никого не обнаружив, решил, что это ему показалось… Подходя к своему подъезду, цепляя глазами лампочку над входом, он вдруг почувствовал сильный удар в затылок… Дальше следовал черный провал, который память не желала восстанавливать… Если меня ударили по голове, рассуждал Саморядов, почему я тогда на ногах и нормально себя чувствую? По всему выходит, я должен был бы сейчас лежать в постели, испытывая боль в затылочной части. Я же с непонятной целью приперся на вокзал и сел в поезд.

Неожиданно заговорил Звездинцев, лежавший до того с закрытыми глазами.

– Скажите, друг мой, – обратился он к Саморядову, – вы когда-нибудь изменяли своей жене?

– Никогда.

– Да вы святой!

– Это уж как хотите.

Саморядов поднялся, сел.

– Я слишком долго добивался своей жены, чтобы ей изменять, – признался он. – Больше года я уговаривал ее уйти от мужа… Муж ее, кстати, приличный человек, но так уж распорядилась судьба.

– Ай-яй-яй! – Звездинцев тоже поднялся и сел. – Какой вы, оказывается, нехороший! Последнее дело уводить жен от мужей.

– Она его не любила… – оправдался Саморядов. И спросил: – А вы что же, предпочитаете короткую интрижку на стороне?

Звездинцев засмеялся.

– Зачем же уничижать кратковременную страсть словом «интрижка»? Фу! «Короткий роман» – звучит более привлекательно. С чувствами не всегда можно совладать. Они вспыхивают мгновенно, как облитая бензином бумага, и нередко через какой-то промежуток времени гаснут. На мой взгляд, кратковременная страсть только обогащает человека. По крайней мере художников, творческих работников, нас, артистов.

– Я не знаток коротких романов. Могу только сказать, что люблю свою жену, и пока это чувство далеко от пресыщения, – сообщил Саморядов.

– Превосходно! – воскликнул Звездинцев. Он потер грудь в области сердца и неожиданно заговорил о другом: – Всю прошедшую неделю, пока я был в Вене, у меня болело сердце… А сейчас… Мы с вами едем около суток, и – ничего! Никаких болей. Сердце работает, как у двадцатилетнего юноши. Прямо поразительно! – И опять вернулся к предыдущей теме: – Вы знаете, друг мой, я тоже люблю свою жену и не хотел бы менять ее на другую женщину. У моей жены немало достоинств… Но иногда, признаюсь вам, не могу совладать с собой… Представьте, вы обладатель дорогой живописной картины, к примеру, у вас в доме висит Ренуар, подлинник… Но вот вы увидели в художественном салоне очаровательную небольшую акварельку малоизвестного художника, продающуюся там. Неужели вы откажете себе в удовольствии приобрести ее и повесить на стену?

– Интересный ход мысли, – усмехнулся Саморядов.

В это время в коридоре с левой стороны послышались шум, топот ног, крики.

– Что это?.. – прислушался Звездинцев.

– Вероятно, драка… – высказал предположение Саморядов, и, как выяснилось в дальнейшем, оказался прав. – Кто-то из пассажиров чего-то не поделил с соседом… Либо один пришелся не по вкусу другому, так иногда случается…

Выкрики, топот, хруст битой посуды под ногами – все это продолжалось.

Саморядов и Звездинцев выскочили в коридор. Там, устремив взгляды в сторону драки, уже толпилось несколько человек. Были среди них и Матильда с Наташей. Пассажиры, стоявшие на отдалении, спрашивали друг у друга, что происходит, отчего такой шум. У женщин были беспокойные лица, мужчины хмуро переглядывались.

Звездинцев тронул за плечо стоящую перед ним Матильду.

– Что там, душа моя?

– Дерутся двое, кажется, из шестого купе… Поначалу громко переругивались,