Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

Повозившись с замком, он открыл дверь, ведущую в большую кирпичную пристройку. Пристройка, явно моложе основного дома, служила и тамбуром, и чуланом одновременно. Единственное крошечное оконце не могло достаточно осветить ее. Кир разглядел лишь нагромождение вещей: бидоны, корзины, цветочные горшки и, как ни странно, целый ящик галош. «Кому может понадобиться столько галош?..» Зайдя в пристройку, Сан Степаныч дернул ручку двери, ведущей в основной дом.

– Вот черт, ну зачем запирать-то, кто сюда полезет? – ворчал он себе под нос, дергая дверь, и, обернувшись к Кириллу, словно извиняясь, добавил, – Жен-а-а-а… Жена последний раз заходила, всё позапирала, будто тут музей. Он еще позвенел ключами и дверь поддалась. Сан Степаныч распахнул ее и сделал приглашающий жест:

– Добро пожаловать в так сказать, временное пристанище… А может и не временное… а? Как пойдет, да? – и он снова засмеялся резким прерывистым смехом.

Кирилл вошел, осмотрелся.

Плотно задернутые занавески плохо пропускали свет. В большой, почти квадратной комнате царил полумрак. В давно непроветриваемом помещении висел густой запах пыли, смешанный с чем-то еще, лекарственно-горьким и неуловимым – запахом больной старости. Старым было всё: стены, пол, мебель.

В центре комнаты – круглый стол с заклеенной скотчем клеенкой. На нем – чайные кружки, какие-то вазочки и яркая книга с полуобнаженной красоткой на обложке. Вокруг стола – три разномастных стула. Над столом – пластиковая люстра. В углу – печь и корзина для дров, за печкой – дверь. Рядом – шкаф с потертыми чемоданами наверху. Сервант с разномастными тарелками, рюмками. Слева от входа – железная кровать без матраса. На стенах – ковер с медведями, портреты незнакомцев, полки с пыльными безделушками. У окна – большое продавленное кресло, заваленное тряпьем. На тумбе – старенький куб телевизора, часы и балерина с отбитой рукой.

«Уютненько, твою мать…» – подумал Кир. Он прошелся по комнате, половицы скрипнули. Открыл дверь за печкой: за ней обнаружилась небольшая кухня с двухконфорочной газовой плитой, рукомойником и маленьким столом. Над столом – крошечное окно. Занавески были прибиты прямо к стене. Стены здесь до половины были покрашены той же голубой краской, что и в школе.

Кир вернулся в комнату, отодвинул один из стульев у стола и поставил на него свою сумку. Сан Степаныч кивнул в сторону кухоньки:

– Газ у нас в баллонах. Сейчас оба заправлены, я потом скажу, где менять. Тебе одному надолго хватит. Ты ж тут кашеварить-то много не будешь, да? – и в доме опять раздался его странный заикающийся смех. Он извлек из портфеля газетный сверток, в который была спрятана бутылка дешевого вина, несколько конфет и два бумажных свертка. В свертках обнаружились нарезанные вареная колбаса и сыр. Подойдя к серванту, он достал два граненых стакана. Резким, привычным движением сорвал винтовую пробку и разлил содержимое по стаканам. Делал он всё суетно, быстро, резко, словно торопясь.

– Ну, добро пожаловать и… с новосельем тебя! – он поднял стакан, резко выдохнул, словно собирался пить водку, и, оттопырив далеко в сторону мизинец, быстро и жадно осушил стакан. Кирилл, засунув руки в карманы, молча наблюдал. Директор удовлетворенно крякнул, понюхал конфетку, затем развернул ее и сунул в рот. Довольно причмокивая, он произнес:

– Так… Матрас и одеяло с подушкой я тебе сейчас принесу. Белье постельное чистое – там, в шифоньере, – он кивнул на шкаф, – … да не ссы-ы-ы т-ы-ы-ы, – приободрил он, заметив на лице Кира сомнение, – не сс-ы-ы-ы… говорю ж, теща сначала два месяца в больнице лежала, там и померла. Тому уж два месяца минуло, а дом, стало быть, пустым уже четыре месяца стоит. Т-э-э-к-с… Значит, окна я расколочу… Дрова тебе привезут, – он махнул рукой, – сам позвоню. Только уж, сорян, – он развел руками, – колоть тебе самому придется. Топор в пристройке стоит. До магазина здесь недалеко, до школы тоже. Как выйдешь, вот по прямой и до перекрестка, а там – налево и, значит, школу-то и увидишь. Не перепутаешь, одна у нас тут школа. Тэ-э-к-с, значит, что еще? – он похлопал себя по карманам, покрутился в разные стороны, словно силясь вспомнить, что еще сказать, – а-а-а-а, вот… Рубильник за дверью, электричество включишь. Свечи не жги, не до романтики, да и от греха… Дом старый, сухой, полыхнет, так сгорит в три минуты, выскочить не успеешь… Вода – в колодце. Вода хорошая, питьевая, я сдавал в лабораторию. Так что пей, не бойся. Вон ведро и ковш, – он ткнул пальцем в сторону кухни, – натаскаешь ведрами в бидон, он там так прилажен, что не вытащить уже… Туалет, – он снова развел руки в стороны, – извини… на улице, – он поднял вверх указательный палец, – зато баня есть.

Сан Степаныч посмотрел на Кира. Тот, как остановился у стола, так и стоял молча, глядя в одну точку, руки в карманах… Казалось, он совсем не слушал директора…

– Ну ладно… я пошел, скоро вернусь, принесу матрас и одеяло с подушками.

Он быстро выскользнул из дома, пригнулся, аккуратно прокрался к окну и заглянул внутрь через щель в заколоченных досках. Кир всё еще стоял в той же позе.

Напрасно он шифровался, Кир всё равно бы его не заметил. Он вообще сейчас не видел ничего. Оставшись один, он никак не мог осознать реальность происходящего. Никак не мог поверить, что всё случилось на самом деле. Это не кошмарный сон, не наваждение. Вот эта пыльная вонючая халупа – теперь его дом! Отсюда нет выхода, отсюда не вырваться. Это болото, эта серая безнадежная трясина засосет его… «И всё благодаря одной идиотке, озабоченной малолетке!!! Ляшина – тупая сука!!!»

Долго сдерживаемый гнев вырвался наружу. Он схватил стул и со всего маху грохнул его об пол. Стул разлетелся на куски. Кир сорвал со стола старую, тещину скатерть. На пол полетели сахарница, конфетница, закуска, принесенная директором, стакан с вином и глянцевая книжная красотка… Зазвенело бьющееся стекло, запрыгал по полу граненый стакан и укатился под кровать… Кир проследил за ним злым взглядом, сел на пол и обхватил голову руками.

Подсматривающий Сан Степан покрутил головой.

– Ох ты ж… О, псих… Надо же! О, подарочек! Ну спас-и-и-и-бо тебе, Андрюха, удружил… Знаешь, что отказать не могу, вот руки и выкручиваешь… И как нам тут теперь с этим бешеным быть? Вот едрён батон…

Кир сидел на полу, обхватив голову руками, и раскачивался. И вдруг, в полнейшей тишине этого холодного темного дома, он разрыдался… Так он рыдал в последний раз пятнадцать лет назад. Тогда, боль потери была невыносима. Сейчас новая, острая боль – отчаяние, безысходность, гнев. Он чувствовал себя пойманным зверем, запертым в ловушке, в этом проклятом, остановившемся месте, которое стало символом всех его неудач. Он задыхался от бессилия, от понимания, что жизнь его разрушена, растоптана, как эта старая тещина скатерть под ногами.

Кир битый час пытался разжечь печь. Ничего не получалось. Эта старая печка, словно издевалась над ним – городским пижоном. Он отпрянул, давясь едким дымом. Глаза слезились. В горле першило. Он, с красным дипломом МГУ, свободно говорящий на двух языках, не мог затолкать в дыру кусок дерева и поджечь его.

Он снова и снова чиркал зажигалкой, тыча ею в щепки. Вспыхивало, шипело и гасло. Это было похоже на злую насмешку. Весь его интеллект, вся его способность к анализу были бесполезны перед лицом этой примитивной задачи.

«Что, физику забыл? Кислород для горения нужен» – мог бы ехидно сказать его отец.

Кир отшвырнул зажигалку. Она улетела куда-то в угол. Кир опустился на корточки, запустив пальцы в волосы. Он представлял, как ученики гимназии увидели бы его сейчас: в задымленной избе, сидящего на полу, беспомощного и жалкого. Его легендарная харизма, его авторитет, его личность – всё это растворилось в едком печном дыму, как призрак.

Он был похож на актера, только что стоящего на сцене