Чужой бумеранг - Татьяна Холодцова

В классе, похоже, все перестали дышать. С Крестом обычно никто из учителей не связывался. Чья-то ручка, прокатившись по парте, упала на пол. Крест не шевелился, только зубочистка в его зубах замерла.

– Встань.

Крест не отводил взгляда, но не сделал ни одного движения.

– А если не встану?

– Значит, заткнешься и будешь сидеть молча… выбирай!

Крест усмехнулся, вытащил изо рта зубочистку и медленно поднялся. Он был ниже Кира и вынужден был слегка запрокинуть голову, чтобы смотреть ему в глаза.

– Ну… и?

– Ну, теперь мы на равных… давай… высказывай всё, что считаешь нужным, мне в глаза… Ну…

Крест молчал…

Кир постоял немного, пренебрежительно усмехнулся, развернулся и пошел к своему столу.

– Ну и что ты хотел-то? – крикнул ему вслед Крест.

– Ничего. Просто хотел посмотреть, на что ты способен. Оказалось – ни на что. Садись.

Крест взбесился.

– Ты, мажор, не понимаешь, где оказался?..

– Понимаю… Сядь. – спокойно и безразлично ответил Кир, не глядя больше на Креста, словно потеряв интерес к поверженному противнику.

Отпор Кира был резким, неожиданным и непривычным. Учителя предпочитали не связываться с дерзким и наглым подростком, последнее слово всегда оставалось за ним. Крест в ступоре шумно рухнул на стул. Это была не уступка – короткое замыкание от чужой сильной воли. Но взгляд, неподвижный и тяжелый, обещал: это не конец…

Рыжий Петров ехидно ухмыльнулся, перекинулся взглядом с соседом. Кто-то с задних парт тихо свистнул в знак одобрения. Крест полоснул по классу взглядом – всё сразу стихло. Бледная девочка с такими же темными глазами, как у Креста, удивительно похожая на него, беспокойно переводила взгляд с брата на Кира, словно боясь чего-то.

Урок прошел в напряженной тишине. Когда звонок прозвенел, никто не бросился к выходу. Все ждали, что будет дальше.

Кир намеренно демонстративно медлил, собирая тетради, убирая журнал.

– Кто не сделает задание… – пауза, взгляд прямо в глаза Кресту, – получит двойку. Обещаю – исправить будет сложно. И да… – он снова посмотрел на Креста, – я не бегаю от проблем.

Он вышел.

В классе всё еще висела напряженная тишина.

Когда Кир закрыл дверь, сзади раздался грохот – кто-то швырнул стул.

– Вот же с-у-у-у-ка!

Это был голос Креста.

Закончился рабочий день. В средних классах его приняли хорошо, и Кир провел интересные уроки. Да, ровно, да, без прежнего своего энтузиазма, но на высшем уровне по стандартам Кузичей. В этих классах дети тоже были не подарок, но это были обычные балбесы и шалопаи. Кир знал, как находить к таким подход… Это не Крест.

Кир уже собирался уходить, когда в коридоре его поймал Сан Степаныч.

– Кирилл Александрович, дорогой, вот хорошо, что я тебя поймал! Пойдем-ка до моего кабинета пройдемся, шепну тебе кой-чего. Пойдем-пойдем, – он махнул Киру рукой, приглашая с собой.

Войдя в кабинет, Сан Степаныч сел не за свой стол, а за приставной.

– Садись, Кирилл Александрович, садись, чего стоять-то, – он похлопал себя по карманам, достал сигареты и зажигалку, – так, значит… ну… тебе не предлагаю… Ты ж не куришь, да?

Кир сел напротив директора и отрицательно покачал головой.

– Ну и молодец, молодец… а я, значит, закурю. Не против?

Кир снова отрицательно покачал головой и, вздохнув, посмотрел на директора. Тот нервно закурил и помахал рукой, разгоняя дым.

– Ну как первый день? – он быстро вопросительно посмотрел на Кира.

– Нормально. Жив пока.

Сан Степаныч фальшиво-бодро захохотал, но тут же зашелся кашлем.

– Ага-ага, – он глубоко затянулся, – нормально. Это хорошо, что нормально и хорошо, что жив, – он снова хохотнул. Затем опять бросил быстрый взгляд на Кира. – Слу-у-у-шай… тут говорят… ты с Крестом покусался на первом уроке?

– Да какое там покусался? Так рыкнули друг на друга, границы обозначили. – внимательно глядя на Сан Степаныча, ответил Кир.

Сан Степаныч затушил в пепельнице недокуренную сигарету, положил локти на стол, кашлянул в кулак и посмотрел Киру в глаза.

– Слушай, тут, значит, такое дело… Кресту, ну Ефимову то есть, уже восемнадцать будет… весной. Он у нас, – он постучал ребром ладони по шее, – вот здесь уже. По два года в двух классах сидел, пацаном еще… Нам позарез надо его в этом году выпустить. Мы с ним миром договорились, он ходит в школу, сидит тихо, мы его выпускаем. Сейчас у нас с ним какой-никакой статус-кво наметился. Если не принюхиваться, то, вроде как, всё в шоколаде.

Кир усмехнулся.

– Так надо было сразу предупреждать, чтобы я не принюхивался.

– Ну да, ну да… Ты не связывайся с ним, Кирилл, – он посмотрел на Кира серьезно, – он зверь, реально… непредсказуемый, бешеный. На учете в ПДН стоит, и никто с ним справится не может… Участковый ему уже колонией для несовершеннолетних грозил. Давай выпустим его в этом учебном году и вознесем благодарственную молитву всем педсоставом.

– Я подумаю. Не будет меня цеплять, мне все равно, пусть сидит. Но носом меня в ваш «шоколад» я макать не дам.

Кир сидел, откинувшись на спинку стула и равнодушно смотрел на Сан Степаныча, отчаянно пытавшегося погасить на корню зарождающийся опасный конфликт. «А он гений! Гений мимикрии. Он идеально эволюционировал под эту среду. Никаких лишних мыслей, никаких амбиций. Его мозг отлично выполняет три функции: найти выпивку, избежать ответственности и переждать до следующей получки. Он, как местные сорняки – убогий, колючий, но невероятно живучий. И самое удивительное, он абсолютно счастлив в своей убогости. Он не страдает от когнитивного диссонанса, потому что у него нет когнитивных функций. Завидую. Наверное, это и есть настоящая нирвана – достигнуть дна и с удобством там устроиться, убедив себя, что это счастье.», – мысли Кира были отстраненно-равнодушными. Он наблюдал за всей этой ситуацией, как бы со стороны.

– Ох, едрён-батон, чую – не договорились… ой беда-беда… – пробурчал себе под нос Сан Степаныч. – Ну пойдем по домам, что ли, Кирилл Александрович, пойдем.

Темнота за окном была абсолютной, деревенской, давящей. Кир включил телефон. Пролистал галерею. Пляжи, рестораны, клубы, яхта. Веселые, загорелые лица. Девушки… Много разных девушек: блондинки, брюнетки, рыжие… все, как на подбор, холеные, стройные… Сейчас они казались ему куклами из воска. Ненастоящими.

Он нашел когда-то переснятую на камеру телефона старую фотографию. Ему десять. Он зажат в объятиях между Димой и Лидой. Они смеются, а он корчит рожу. Там его мир еще цел.

Палец сам потянулся к кнопке вызова родителей. Но он замер. Что он скажет? «Мне страшно? Мне одиноко? Я сломался?» Нет. Он не может. Он – их единственная опора. Он – крепость.

Он отшвырнул телефон. «Лучше не иметь, чем потерять…», – мантра, которую он раньше повторял как заклинание. Но сейчас, в кромешной тьме, сидя на холодном полу старого деревенского дома, он признался себе: это была не мантра. Это был отчаянный крик. Крик того пятнадцатилетнего мальчика, который увидел, почувствовал на себе, что это такое, когда рушится твой мир. Он дал себе зарок: «Никогда больше. Никогда, никого не подпускать близко». И он сдержал слово. Он стал идеальным, неуязвимым, одиноким. Он выстроил вокруг себя прочные стены, кирпичик по кирпичику, год за годом он учился искусству отчуждения от своего сердца. И он научился. И теперь его царство – это холодный дом, а его подданные – тени прошлого.

Глава 5. Родительское собрание

– Светлана, а чёй-то ты… На собрание намылилась? Вот уж редкая птица…

– Ой, баб Нюр, не шипи… – Светка заговорщицки понизила тон. – Чего… там, говорят, учитель новый… сильно больно хорошенький. Ну а чего… он уже сколько здесь? Две недели… а я еще не видала… А? Ну чего? Огонь, да? Правда? – она пихнула старушку плечом и весело подмигнула чрезмерно накрашенным глазом.

Баба Нюра поджала губы:

– Правда-то правда, да не про тебя правда эта! Смотри-ка ты… титьки она выкатила! Товар пошла рекламировать?