Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

И тут поспел Витька Мимозов, друг детства из кружка ИЗО; он прилетел как раз из Норвегии, с выставки православной живописи, занёс в палату большой рождественский торт, ореховый крест и связку простыней. Буров хотел сообщить ему о недоброжелателях… «Я всё знаю! – сказал Виктор в пространство, как дьякон, и, вскинув голову с седыми волосами на плечах элегантного длинного пальто, вышел из трюма. Простыни, что он оставил, зашевелились, в них лежали девушки-секьюрити в купальниках. У них оказалась тёмная африканская кожа. Они приложили шоколадные пальцы к бледным губам и прошептали: мы помним помощь вашей страны!

Но кровяное давление падало…

Кто-то об этом встревоженно крикнул. Сквозь мозг Бурова пропустили тонкую, как волос, стальную струну. Из уха в ухо. Туго, до звона, натянули, – и в стороне опытная медсестра с трудом регулировала струну на аппарате, как на грифе гитары. «Я уже не могу. Оно падает!» – плакала она. «Попробуй так», – советовали ей. Сестра брала себя в руки. Вскинув голову, твёрдо смотрела на монитор… Наконец Буров почувствовал, что у неё получилось, звон в голове прекратился, всё исчезло…

На пятнадцатый день к койке Бурова подошёл широкоплечий мужчина в белом халате. Снисходительно улыбаясь, сказал:

– Ну, привет! Очнулись? Сегодня 20 июля. Меня зовут Валерий Валерьянович, я ваш врач. Другого врача зовут Олег Вениаминович! Запомнили?

Больной стал смеяться.

– Что-о? – поклонился в его сторону энергичный врач.

– Шутите?

– Это я шучу?!

– Какой июль? Ведь ещё середина июня!

– Повторяю, – сказал терпеливый нарколог. – Сегодня 20 июля 2013 года! Меня зовут Валерий Валерьянович, я ваш лечащий врач. Напарника зовут Олег Вениаминович! Вечером спрошу. Если не вспомните, будете лежать привязанным ещё неделю.

Неужели прошёл месяц?!.

За это время не стало Яшки…

Господи, сделай так, чтоб это было ошибкой!

Жены у него тоже больше нет.

Что ж, Буров и прежде жил, как сирота. Как-нибудь с Божьей помощью доживёт и остаток срока.

Но, Господи, сделай так, чтоб всё стало ошибкой!

Конечно, вечером Буров ошибся, спутал имена врачей.

Однако его развязали, чтобы учился ходить. Медсёстры на него таили обиду, не помогали, уж больно шибко при приёме сопротивлялся.

Он так и ходил, как другие больные, голый, в больших подгузниках, от койки к койке. Вышел в коридор. Там повстречал Визария, даже вздрогнул. Огромный Визарий, тоже в марлевых штанцах, неуверенно передвигался от стула к стулу. Сухонькая старушка поддерживала его за талию: «Не бойся. Ну, Миша!»

На топчане у стены сидел могучий старикан. Сидел, положив руки на колени, уютный и смирный, как Илья Муромец в отставке. Под каждым глазом у него синели бланши, – вероятно, врезался в косяк переносицей. Родственники его не посещали, трусы принести было некому, он вторую неделю ходил в подгузниках, и теперь, наблюдая за вновь поднявшимися в марлевых юбках, беззлобно бормотал: «Мля, Лебединое озеро!»

На другой день Бурову передали пакет с нижним бельём и одеждой.

А через три дня в наркологию приехали две высокие брюнетки. Старая, в прозрачных шёлковых накидках, как луковица; с уложенной под косынкой чёрной косой. И молодая, в тугих лосинах, с распущенными волосами.

Начали справляться о Бурове.

– Ваш муж там – в курилке, – сказали пожилой женщине.

Но к курилке уверенно прошла молодая. Носком туфли снизу толкнула грязную стальную дверь в комнату, где в дыму над игральным столом висел топор, в обухе которого светилась лампочка. Толстая шлея дыма тяжело, как питон, выползала через раскрытое окно в бурьян.

– Ах вот он где! – обратилась молодая к пожилому, тощему и обросшему мужчине, в узком трико и белом свитере.

Толкнула дверь глубже, дверь ударилась о стену.

Картёжники за столом замерли. Люди в основном с уголовным прошлым, в условиях общежития находчивые – с чаем, сигаретами и телефоном, вещами, в наркологии запрещёнными, – между тем все они здесь были поражены одним недугом – отупели от воздержания.

И теперь растерялись, как при облаве.

Похожий на медвежонка косолапый портной, очевидный бабник, который хвастал, что шил мундир лично Фиделю Кастро, а теперь до покраснения в одиночку сосал пиво, спрятанное в постели, поднял от карт голову и вовсе стал бурым – гибельно сник.

– А ну-ка, повернись! – довольная произведённым эффектом, продолжала молодая. Она строго и властно оценивала Бурова сквозь невидимые линзы. – Та-ак… Посмотри на меня ещё раз. Та-ак… Можно забирать!

Невесть как упавшая из Норвегии супруга вела Бурова закоулками тишайшего города Клин. Мимо старых сараев, заборов, завешанных тряпками, за которыми росли укроп и петрушка.

Такая же, как дочь, высокая и густоволосая тёща, преодолевала артрит, прихрамывала сзади с клюшкой в руке.

Такси поджидало у штакетника, в тени буйных зарослей.

После сумерек наркоотделения с охрой на полу и суриком на стенах мир казался акварельным. Перламутрово блестела «хонда». Свежая разметка на асфальте ныряла ликующей линией, как белый дельфин. По сторонам удивляли вычуром коммерсантские терема, в рисковый стиль которых хозяева вложили свои вороватые, не лишённые авантюризма, души.

Символ Подмосковья, борщевик, высокий, как кукуруза, торчал вдоль хляби обочин. Выше, на оставленных колхозами га, кругами пестрели полевые цветы. Ни веялок, ни комбайнов. Наконец, через сотню лет, натруженные поля получили по царёву указу самостийность – праздность и разбойничью вольность до горизонта!

Автомобиль шёл мягко. Буров находился теперь в безопасности. Его, обезволевшего сироту, везли домой люди, называемые жена и тёща, люди, когда-то совершенно чужие, а теперь близкие. С этой, молодой, он, кажется, даже спал.

Очень хотелось курить, но ему не разрешали.

Наконец он спросил. Спросил о том, о чём мучительно молчал:

– Яшку убили?

Тёща и жена переглянулись.

– Да жив, жив! – звонко закричала молодая. – Живее всех живых! Ты уже в больнице меня достал!

И таксист увидел в зеркале заднего вида плачущие глаза мужчины. Плакал он сладко, не отворачивался.

Часа через полтора такси остановилось у главных ворот садового товарищества. Расплатившись, пошли вниз – к пойме лесной речки. Женщины шагали сзади – оценивали состояние исхудалого человека в зимнем свитере и узком трико, которое невнимательная жена привезла ему по ошибке: бросила в сумку своё вместо мужниного.

Соседи отсутствовали, и под нежным солнцем уходящего лета, в необычной тишине, ухоженные участки напоминали нарезки райского сада.

Ниже пахло сухим торфом. Из дренажной канавы торчали плюшевыми головками разросшиеся камыши.

Буров тронул щеколду на крайней калитке, вошёл внутрь. Немецкая овчарка, ещё издали определившая на слух, что идут хозяева, стояла под яблоней. Слегка водила хвостом – ещё не определила, трезв ли хозяин.

Хозяин кивнул, прошёл в дом, затем спустился в сад, ушёл на зады. Сел