Провинциал. Рассказы и повести - Айдар Файзрахманович Сахибзадинов

Яшка, подойдя к кустам, продолжал наблюдать за ним. Увидел слёзы – и удивлённо, с крайним любопытством, повернул голову набок…

Да, Буров спасся.

После анальгетиков он ещё не чувствовал боли в костях от верёвок. Ещё не знал, что всё, что ниже сердца, у него погублено.

Десять лет Буров пил корвалол на ночь в качестве снотворного.

Однажды в аптеке корвалола не оказалось, аптекарша посоветовала настойку боярышника. Эти пузырьки без капельниц, дозу надо отливать на глаз. Перед сном он разбавил боярышник водой и выпил. Ощутил лёгкость, такую необычайную, что захотелось курить. Выпил ещё, содержимое в пузырьке кончилось. Вынул из холодильника второй флакон.

А после пошёл в ларёк за водкой…

Когда утром жена проснулась, начала смеяться: ба, муж пьяный!

Она с радостью стала снимать его на видео.

Буров был в завязке 27 лет и теперь улыбался глупо.

Как Наполеон после Ватерлоо.

Молодая женщина не смогла заметить в его глазах трагедии…

– Ты что будешь есть? – на углу дома появилась жена и скрестила длинные ноги. Она была в халатике. – Мама тушит капусту.

Подошла ближе, опустила ступню на низкую лавку.

Склонившись, Буров проговорил:

– Ты ездила в Норвегию?

– В Норве-гию?.. – протянула она, и воскликнула: – В Гадюкино! Я здесь через всё Гадюкино продукты на себе таскала. Одна собака сколько ест! Ты знаешь, что были дожди и холод? Мы для чего тебе этот свитер привезли? Чтоб ты там не задрог. Мама еле ходит, одну меня не пускает. Чтобы к тебе съездить, тратили целый день. Пешком до электрички, а в Клину опять пешком. Ты знаешь, что ты чуть не умер? Ты пил две недели. Лишил нас сна, всё чего-то рассказывал. А мне завтра на работу. Помнишь рассказ Чехова, как девочка задушила ребёнка, который ей спать не давал? Вот так мне тебя задушить хотелось, чтобы уснуть.

– Прости! – сказал Буров, чувствуя подступивший ужас.

– Бог простит.

– Я не знаю… – проговорил он, помолчав. – Я даже в молодости так не мог… Помню, то ли читал, то ли сам об этом думал… организм за годы трезвости набирается такой тоски по вину, что, нарвавшись, не знает меры. Но признаюсь, я не испытывал наслаждения от питья. Просто хотел забыться. А может, умереть. Я ведь понимал, что натворил…

– Специально купила рюкзачок, – перебила супруга. – Ходила за продуктами по шесть километров в день. Смотри, как ноги накачала! – Она задрала подол, повернула коленом вправо и влево. – Какой рельеф!

Буров близоруко уставился на её ногу.

– Можно потрогать?

– Можно, – позволила она и отвернулась.

Буров оставался под мощным впечатлением от недавнего бреда, и прошлое не хотелось отпускать. Это было путешествием в мир экшен, частью его жизни, куда более экзистенциальной, чем само существование. Он испытывал сильную потребность уйти в сад – побыть с тем родным человеком, которого предали, убивали… Отчётливо помнил каждую мелочь, каждую деталь тех событий, где вёл себя достойно, чище, чем в реальной жизни, окреп там духом и вышел в реал – открыл глаза на больничной койке – без слёз, без отчаянья, в суровом решении жить уже без доброго Яшки, без жены. Всё оказалось обманом. Но в облегчении, когда уже ничего не угрожало, он стал чувствовать себя зачарованным той страной, будто вышел из кинотеатра после потрясающего кино. Это было похоже на мазохизм. Возможно, он испытывал эту тягу ещё и потому, что там он был свободным.

Вскоре тёща уехала в свой городок на Волге. Перед отъездом, застав Бурова одного, назидательно сказала: «Риту благодари! Две «скорых» вызывали. На первой врач – кавказец. Развалился на диване. Брать не хочет. «Мы, говорит, должны сделать наблюдение». Умоляем его. А он: «Я что вам – родня?» Так и уехал, гад.

Рита через спутниковую связь умоляла диспетчера: мы тут одни на даче, нам никто не поможет, он умирает, он не просто алкаш, он сценарист, награды имеет. И ты знаешь, добилась! Приехали и забрали. Мало того, диспетчер этот, главный у них, через спутниковую связь!.. сам нам позвонил и убедился, взяли тебя или нет. Если б не Рита… – тёща погрозила кому-то пальцем, а потом шёпотом проговорила: – тебя бы не стало».

Тёща была заботлива, как мать, и Буров, истощённый, потерянный, словно выброшенный на свет тёмным океаном, бродил по саду и ощущал по ней почти сыновнюю тоску.

Он стал тихим и послушным.

В его отсутствие супруга начала рисовать маслом. Приволокла на мансарду деревянную лестницу, почерневшую от дождей. Нашла молоток и гвозди, куски фанеры и рейки, соорудила мольберт.

Прежде она никогда не рисовала. А тут проштудировала Леонардо да Винчи, труды других мастеров и самоучители. Начала рисовать, где кистью, где пальчиком. У неё стали получаться неплохие пейзажи, некоторые трогали и пробуждали забытые чувства.

Он был ещё очень слаб, лежал на диване и наблюдал.

– Как хорошо было без тебя, – говорила она. – Покой, никто не мешает. Слушай, а как у тебя с памятью?

Жена повернулась к нему, держа в руках кисть и краски, наклонила голову, глянула внимательно из-под очков. – Ты сможешь писать свои сценарии? На что мы будем жить?

Опять отвернулась к мольберту.

Она была в коротком халатике с завязанным на боку поясом. Концы пояса легли на голую мышцу бедра, как ножны римлянина.

– Мы будем продавать твои картины.

– Ещё рано, – ответила она самоуверенно. И продолжила, не оборачиваясь: – В рюкзаке я носила капусту. Говорят, с неё грудь растёт. Ем теперь много капусты. Но ты ко мне не лезь! Сама скажу… Ты нарушаешь мой режим, обмен веществ. У меня всё расписано.

После полудня наступали физические страдания, и когда жена утром уезжала на работу – шла по тропе к калитке, он окрикивал её с крыльца. Как когда-то беспомощным мальчиком окрикивал мать, когда та уходила на фабрику. Он хотел ещё раз посмотреть на родную жену – перед страшной разлукой до вечера.

Боли в боку, судороги, рвота приходили как по расписанию, – с полудня до рассвета, и только утром наступал покой.

Буров не был особенным человеком, и с ним, наверное, произошло бы всё то, что положено по очерёдности после оглашения страшного диагноза: и первоначальный бунт, и неверие, и отчаянье; затем отреченье и замкнутое созерцание, как сейчас.

Он даже не ревновал жену к тому будущему, где его не будет, и отпустил бы её светло, как родную дочь…

Близится полдень. Мир замер. Золотая мошка над крыльцом, где сидит Буров, неистово вращает-вращает крыльями, но и та висит в одной точке… Птиц