Япония и японцы. Жизнь, нравы, обычаи - Эрнест фон Гессе-Вартег

предстоящий нам подъем на гору; мы решили нанять единственный нашедшийся в Готембе экипаж – какой-то жалкий ящик, запряженный заморенной клячей. Но оказалось, что мы, что называется, попали из огня да в полымя, потому что дорога от Готембы до Субашпри оказалась самой ужасной, которую я когда-либо испытал; вся она была в глубоких рытвинах и состояла из обломков камней и глыб лавы, так что за время этого путешествия нас еще больше растрясло, чем прежде в носилках.

Субашпри – одна из самых интересных деревень Японии.

Был как раз сезон паломничества, и в многочисленных отелях и чайных домах, из которых состоит это местечко, было, наверное, тысячи две паломников. В то время как мы отдыхали на террасе чайного дома Ионеяма, мимо нас проходили группы паломников в шесть, восемь, двадцать и тридцать человек: старых и молодых, бедных и богатых, но все исключительно мужчины – ни одной женщины среди них, так как женщинам запрещено всходить на эту гору. Все они были одеты совершенно одинаково: в белые куртки, белые же обтянутые панталоны, белые носки с соломенными сандалиями на ногах и с огромными соломенными шляпами на головах; у каждого была на плечах для предохранения от дождя, солнца и холода плетеная соломенная циновка величиною в квадратный метр; ночью она служила им подстилкой. В правой руке у каждого паломника был длинный посох вроде наших альпенштоков, а в левой – колокольчик, в который паломники беспрестанно звонили.

Паломники были на всех верандах, открытых со всех сторон домов; одни отдыхали, другие играли, курили или бесцеремонно совершали свой туалет. На покрытом циновками полу нашего чайного дома одна группа принялась ужинать. Японцы, мужчины и женщины, среди которых были совсем молодыя девушки, уселись в кружок на икры и ловко управлялись палочками, кладя в рот рис и от времени до времени беря из стоящей посредине большой миски кусочек рыбы или какой-нибудь зелени.

Хитрый хозяин, должно быть, хотел заработать у нас за ночлег, так как он сильно отговаривал нас подняться на Фудзи еще сегодня вечером: и погода, дескать, испортится, и лошадей больше нет, чтобы довезти нас через равнины лавы и обломки камней к Умагайши, последней станции священной горы, доступной верховым. Но когда мы все-таки настояли на своем и когда мне удалось даже достать пару верховых лошадей, то он натравил на нас полицию. У нас потребовали для осмотра наши паспорта, но так как они выданы были правительством в Токио и были совсем в порядке, то стражи закона оставили нас в покое и даже разогнали окруживших нас ребятишек, разглядывавших нас во все глаза.

Около семи часов вечера мы уже сидели на скверно оседланных клячах и скакали по живописной деревенской дороге по направлению к огромной и темной массе вулкана, величественно возвышавшегося перед нами. Вся деревня кипела жизнью, точно во время ярмарки: перед домами тянулись длинные ряды лотков, где разложены были для продажи лакомства, освежительные напитки, маленькие вещицы на память о Фудзи и проч.; на каждом доме развевались флаги и полотенца, которые берут все паломники с собою и на которых ставят клейма различных мест, где им пришлось быть, на память о своем паломничестве. Посреди широкой улицы шумно протекает полноводный ручей по направлению к Сакагаве, а на его берегах выставлена была масса маленьких гидравлических колес и механических игрушек, отчасти – для детской забавы, отчасти – для того чтобы этими двигающимися аппаратами разгонять мух в лотках с фруктами и сластями.

Огненно-красное солнце закатилось, и на небе засиял бледный месяц, освещая нам дорогу, ведущую вверх по пустынным грудам обломков и сплошным пространствам лавы. После двухчасового пути мы въехали в темный лес с высокими деревьями, где должны были крепко держаться за поводья лошадей и где кули освещали нам дорогу факелами, чтобы мы не могли наткнуться на торчащие всюду пни и корни.

Мой спутник очень сердился на меня за мою безумную выдумку подняться на Фудзи ночью, вместо того чтобы сделать это днем, как другие люди, так как мы рисковали в темноте сломать себе шеи и ноги. Но я знал, что мы сейчас опять выйдем из темного леса на дорогу, освещенную лунным светом; притом же было гораздо лучше карабкаться теперь, чем при палящих лучах солнца.

Я намеревался подняться как можно выше, провести остаток ночи в какой-нибудь сторожке и на следующее утро подняться до самой вершины вулкана. При здешней непостоянной погоде всегда можно было ожидать, что гора вдруг окутается густыми облаками, и тогда все наше путешествие было бы бесцельным.

Вскоре мы увидели среди темного леса огни и услышали звон колокольчиков пилигримов. Мы достигли уже Умагайши, жалкого чайного домика с примыкающим к нему навесом, под которым отдыхали на деревянных нарах около полусотни паломников, возвращающихся с Фудзи. Все эти фигуры, одетые в белое, лежащие в разных позах, казались во мраке леса, при мерцании сосновых лучин, какими-то привидениями. Они почти не обратили на нас никакого внимания, когда мы подъехали и, выпив чаю, отправились дальше.

Но наши кули запротестовали.

«Умагайши» в переводе значит «оставить лошадей», т. е. это было место, где паломники слезали с лошадей и продолжали подъем на гору пешком.

Но я слышал, что лошади могли еще пройти отсюда расстояние по крайней мере в два километра, а так как нам хотелось сберечь силы, то я взял из рук у кули факел и погнал свою лошадь вперед. Мой спутник последовал за мной, и, хотя нам пришлось проехать несколько опасных мест, все же мы, быть может, первые приехали верхом к станции Тшуджикиба.

Здесь мы оставили лошадей, распорядившись, чтобы на следующий день к вечеру их опять привели сюда. Мы прошли через ворота одного храма и купили у старого священника альпенштоки, а наши кули накупили целую кучу соломенных сандалий – пар двадцать. Я думал, что они исполняют поручение кого-либо из сторожей, живущих в будках на горе, и не прекословил им.

Сначала все шло хорошо, и мы подвигались вперед довольно успешно. Лес перемежался болотами и лужайками, и только когда мы достигли вышины в две тысячи метров, то деревья стали заметно тоньше, сосны сделались маленькими и искривленными, и, наконец, нам стали попадаться только местами суковатые лиственницы-карлики и колючие кустарники, рвавшие наше платье. Но луна продолжала светить. Несмотря на то что на Фудзияму приходят многие тысячи паломников ежегодно, здесь, после первых двух тысяч метров, нет никакой дороги, и мы карабкались частью по твердым базальтовым или покрытым лавою скалам, а частью шли вброд по вулканическому пеплу или песку, где утопали на каждом