Житие преосвященного Смарагда - Владимир Александрович Кораблинов

А я был подавлен: после таких великолепных стихов все написанное мною в моем гроссбухе представилось мне такой дрянью, что нечего было и срамиться. И я решил: не буду читать.

Тем временем П. Л. Загоровский отлично прочел поэму о дезертире — вещь, которой мы все восторгались. А Маяковский, выслушав, сказал:

— Грамотно, все на месте. А зацепиться не за что.

Случайный поэт довольно бойко продекламировал какие-то незначительные, но с претензией, стихи. Маяковскому они были явно не по нутру, он слушал их очень рассеянно и, выслушав, долго ничего не говорил, а только позванивал ложечкой по стакану и вполголоса бубнил из «Цыганской рапсодии» Ильи Сельвинского:

— Гей-та, гоп-та, гундаала, задымила, дундаала…

Молчание было тягостным. Загоровский решил рассеять неловкость. Он спросил:

— Скажите, Владимир Владимирыч, какого вы мнения о конструктивистах?

Маяковский улыбнулся.

— Да ведь никаких конструктивистов нет, — сказал он. — Это все выдумка, чепуха. Есть талантливый поэт Сельвинский. А конструктивизм — вздор.

И снова, поглядев через наши головы, сказал задумчиво и сокрушенно:

— Одни извозчики. И нет трамваев.

Это уже было недвусмысленно. Случайный поэт понял и, сославшись на позднее время, поспешил откланяться.

Когда он ушел, Маяковский добродушно поглядел на меня и сказал:

— Ну-ка, раскрывай свой гроссбух.

И я, решив, что двум смертям не бывать, а одной не миновать, прочитал поэму о декабристах. Сначала слова от волнения застревали в горле, и я, собственно, не читал, а всхлипывал:

Над омраченным Петроградом

Шагали серые солдаты…

А потом разошелся, — в поэме было больше двухсот строк, — и стал читать ничего себе, разборчиво.

Когда я кончил, Маяковский подошел ко мне, взял гроссбух и молча перелистал поэму.

— Тебе не жаль вырвать ее из гроссбуха? — спросил он. — Я бы ее напечатал.

Может быть, оттого, что ушел случайный поэт, оказавшийся в нашей компании инородным телом, или Владимир Владимирович просто отдохнул после выступления в театре, только он стал гораздо разговорчивее и веселее. Он рассказал нам кое-что о своем путешествии — о том, как от всех этих внешне великолепных европ тянет противным запахом мещанских сундуков, о Париже, где, несмотря на Эйфелеву башню и Пикассо, водится самая настоящая шпана, похлеще нашей, так что по ночам бывает небезопасно даже в центре.

— Я, например, без этого не выходил, — сказал Маяковский и показал нам маленький, очень красивый пистолет, который весь целиком помещался в его кулаке.

Не помню почему, разговор зашел о недавно повесившемся Есенине.

— Что в вашем кругу, — спросил кто-то из нас, — говорят о его смерти?

Маяковский помрачнел и нехотя сказал:

— В моем кругу сплетнями не занимаются.

Было очень поздно, дело шло к рассвету.

По темным воронежским улицам шли мы, провожая Маяковского. Все так же сеял мелкий осенний дождик, с Петровском сквере, поблескивая мокрым бронзовым кафтаном, стоял великий корабельщик — Петр. По небу испуганным стадом неслись рваные предрассветные облака. Где-то на окраине взревел фабричный гудок, ему откликнулся другой, третий. Вдалеке сверкнули и рассыпались ослепительные искры первого трамвая. Город просыпался и еще в темноте начинал свой новый, полный напряженной работы день.

И лишь кое-где нелепыми, доисторическими призраками чернели дремавшие под одинокими фонарями ночные извозчики.

Маяковский шагал и читал нам «Разговор с фининспектором о поэзии»:

Гражданин инспектор!

                                 Простите за беспокойство…

Читал он во весь голос. Эхо могучим откликом отзывалось в мокрых воронежских садах, первые ранние пешеходы в недоумении останавливались. Над просыпающимся городом гремел Маяковский:

Поэзия —

           та же добыча радия.

В грамм добыча,

                        в год труды.

Изводишь

              единого слова ради

тысячи тонн

                  словесной руды!

Испуганно вздрагивали сонные извозчики, вертели головами: откуда это гремит могучий голос? И даже дождик перестал, будто бы вслушивался. Навсегда запомнился мне голос шагающего в предрассветных сумерках огромного человека:

А если

          вам кажется,

                             что всего делов —

это пользоваться

                          чужими словесами,

то вот вам,

                товарищи,

                               мое стило,

и можете

              писать

                        сами!

Утром Маяковский уехал из Воронежа.

Примечания

1

— Он тебя боится, как бы ты его не съел (нем.).

2

— Очень похож на моего, такой же звереныш (нем.).