Возвращение - Елена Александровна Катишонок

Алик освобождённо вздохнул и откинулся на спинку дивана. Как удачно, что туман отодвинул завтра в следующий день! Если он обречён на встречу, то хоть отодвинуть её на день. Он опасался бессонной ночи, но спал нормально — сюжет Жоркиной жизни был отредактирован. Как сказал бы Шахтёр, развесистая клюква в сахарной пудре. Непременно так и сказал бы, шевеля прилипшим к губе окурком. Он иногда заходил в книжный и направлялся к отделу военной литературы, где подолгу листал скучные книги.

Хорошо бы выпить кофе здесь, за столиком, и спокойно, как бывало раньше, покурить, однако страшно порушить устоявшийся невидимый порядок; однажды чуть не устроил пожар. Он привычно провёл рукой по столешнице. Пальцы задержались на мелких вмятинах; а не клади сигарету мимо пепельницы. Раковина надёжнее; чашку можно поставить справа, на буфет, а бутылку спрятать.

Несколько затяжек помогли сосредоточиться. Главное, не сбиться в разговоре. Начать неохотно: мол, сама знаешь: Афганистан, ограниченный контингент. И мы в этот самый ограниченный угодили, мой кореш Жорка Радомский и я. Там и припухали… Хорошо бы скормить этот протухший, сорокалетней давности сюжет, пока Лера будет на кухне. Не буду тебя грузить подробностями — война не для женских ушей; да ты наверняка читала — в Перестройку начали рассказывать, писали. Нам втемяшили, что мы выполняем наш интернациональный долг. Обыкновенные ребята — из Новосибирска, Харькова, Таллинна… Мне повезло: контузило через год с небольшим… Нет, это не пойдёт; надо правдоподобнее: через год и полтора месяца.

…контузило через год и полтора месяца. Лежал в госпитале и радовался: наконец-то солнце зашло, там солнце мучительное, глаза как бритвой режет. Сразу после заката — тьма, сплошная чёрная стена; зато глазам отдых. А

солнце-то для меня навсегда зашло… Комиссовали вчистую.

Вешать лапшу на уши противно, но много легче, когда не видишь лица человека, как было с Зепом. Но твоё-то лицо она увидит — и поймёт, что врёшь; а ты кожей почувствуешь: поняла. Уйти от опасной темы, вскользь упомянуть Афган, не рассусоливая: друга потерял.

Крупица правды помогает лжи как ничто другое: действительно, потерял друга. Где, при каких обстоятельствах и когда, не имеет значения, потому что смерть перевешивает всё. Правда, растворённая в лжи, превращает её в правду.

Рассказать о Жорке, не ныряя в спасительное враньё, не получится. Как объяснить, что он был и сильным и слабым одновременно? Давно миновало время, когда Жорка был хозяином положения, мог настроить себя, как скрипку, добиться сверхъестественной работоспособности, декламировать стихи, цитировать длинные куски на английском, шутить… Всё поменялось: он слабел, усталость мешала связной речи, Жорка замирал в недоумении: «Где я?». Пугливо обводил взглядом собственную комнату. Где я? — Дома, недоумевал Алик. Нет, он спрашивал о другом и раздражался, что друг не понимает. И деньги, которых вечно не хватало. Сами по себе деньги Жорку не интересовали. Быт налажен: у него есть светлая комната, модные тряпки, вкусная еда. Мать из кожи вон лезла, чтобы накормить, ублажить, удержать рядом; уберечь от неизбежного.

Деньги нужны были для другого. Добывали их по-разному… лучше не ворошить. Алик вспомнил их летние поездки на взморье. Самые урожайные дни — суббота и воскресенье когда, вволю позагорав и накупавшись, люди расходились и пляж пустел, разве что проедет велосипедист или поздний купальщик, замотанный в полотенце, торопливо переодевается, прыгая на песке.

Те, кто ушёл раньше, забывали в спешке кто детскую панамку, кто солнечные очки, кто плавки. В дюнах валялись пустые бутылки, которые можно было сдать; как-то попался перочинный нож. Алик набрёл на женский нейлоновый халатик. В поисках помогал ветер. Он разглаживал смятый песок, как добросовестная хозяйка застилает постель, разглаживая складки. Становились видны монеты, выпавшие из карманов, они ребром торчали в песке, только подбирай. Бумажные деньги встречались реже. Жорка нагнулся и поднял раздутый бумажник, припорошённый песком. Открыв, обнаружили толстую кипу порнографических снимков — и ни одной купюры. Раскалённый апельсин на глазах закатывался за море…

Как-то зайдя, Алик застал друга за странным занятием: тот чертыхаясь прокалывал дырку в ремне, джинсы не держались на тощих бедрах. Из-за стены доносились невнятные голоса: Жоркина мать о чём-то спорила с отчимом. Жорка крутил острие ножа, лезвие соскальзывало, на ремне оставались светлые полосы. Голос отчима звучал громко, возмущённо.

— Тогда кто, скажи?

— Никого здесь не было, не пори горячку.

— Но куда-то же они подевались?

Дематериализовались, растворились в воздухе?

— Повторяю: никого. Найдутся. Были только маляры, но ты же не…

— Маляры закончили в четверг, а деньги я принёс в пятницу!

— Сантехник в пятницу проверял батареи.

— Ну какой сантехник интересуется Кантом? Покажи мне такого сантехника!

— Что ты хочешь этим сказать?

— Только то, что сказал. Тю-тю денежки. В четвёртом томе лежали.

Жена что-то ответила, понизив голос, но Алик уже вспомнил. Не день — все дни слиплись как страницы промокшей книги, и в один из них, не дозвонившись по телефону, он пришёл к Жорке. Тот открыл, сонный: проходи. Из ванной слышался плеск воды. Друзья курили, ломая голову, где раздобыть денег. Жорка смотрел на часы и сосредоточенно прислушивался к звукам за закрытой дверью. Воду выключили, стало тихо, но вскоре скрипнула дверца, что-то со стуком упало. Жорка снова глянул на часы, зажёг новую сигарету. По коридору протопали торопливые шаги. Распахнулась и стукнула входная дверь, и по лестнице застучали шаги. Стало тихо. «Свалил», — Жорка глубоко затянулся. Рука у него дрожала, пепел упал на пол.

— Я пойду?

— Ты тут при чём… Он свалил, но может вернуться, забывчивый наш.

Жорка говорил об отчиме вежливоиронически: чуткий наш, рассеянный наш.

— А теперь можно.

Жорка направился в соседнюю комнату, Алик нерешительно встал в дверях. Его поразил письменный стол в виде подковы. Рассеянный наш был очень аккуратен: бумаги и журналы лежали ровными стопками, из книг выглядывали закладки. Видел бы он отцовского «мастодонта», который Алик почти забыл. Элегантный стол-подкова нипочём не мог бы содержать в себе презервативы.

Жорка, чутко прислушиваясь, одновременно быстро просматривал книги: брал за обложку, наполовину раскрывал и встряхивал. Книги были серьёзные, будто специально подобранные к высоким полкам тёмного дерева, на корешках имена, которые могли быть названиями (или наоборот), русские перемежались с иностранными: Тэн, The PRADO, Фейербах, Vasari, Vasari, Vasari… Многотомник Алика развеселил — почти так же называлась станция на взморье, захотелось отправиться туда прямо сейчас, из редакции всё равно попёрли, денег ни фига нет…

— Есть!!

Из чёрного неприметного тома выпали новенькие десятки, много розовых десяток.

— Это и есть категорический императив, — улыбаясь, Жорка выровнял