Мои женщины - Иван Антонович Ефремов

что надо всем довлело ощущение красоты ускользающей, могущей быть утраченной каждое мгновение... И только в ощущении поцелуя, объятия, так сказать, в «обратной связи», в отклике страсти на страсть восстанавливалось целостность, и наше единство казалось прочным и вечным, но лишь... до размыкания объятий. И неистовство страсти возрастало с каждым днём, приближавшим к разлуке.

Мы уже не бродили по городу — не было сил, Мириам вернулась к неистовому разнообразию и отдавалась мне всякий раз по-другому, изгибаясь в немыслимых, акробатических позах. Но и это прошло. Девушка полюбила продевать свои длинные чёрные косы себе под мышки и потом завязывать их узлом на моей шее, так, что моё лицо оставалось прижатым к её твёрдым грудям с их гранатово-тёмными маленькими сосками, обращёнными вверх с трогательным доверчивым задором. Так мы почти не размыкали объятий по целым ночам, и лишь с вторжением в комнатку дневного света я начинал священный обряд поцелуев на всём теле Мириам.

Священный — да, иначе я никак не могу назвать его, потому что какое-то особенно высокое чувство, ранее не знакомое мне на земле, — поклонения, восхищения красотой, благодарности за дивную страсть и за то, что Мириам — такая необыкновенная женщина, и сознание своей силы и гордость, что это я смог быть таким в наше время, отнюдь не способствующее подлинному Эросу, — вот эти силы и вызывали восторг нашей с любимой службы Афродите и Эросу.

Полутаджичка-полурусская, воспитанная в татарской семье, и полурусский волгарь-четвертьфинн из ленинградских болот вместе образовали редкую чету эллинских поклонников Эроса. Удивительно, какие вещи может делать жизнь и как мало значат наши попытки как-то разграничить и определить человеческие души и жизни!

Всё оборвалось ещё внезапнее, чем во Фрунзе. Однажды, придя в обычное время к Мириам, я нашёл дверь запертой. Предчувствуя худшее, с выступившим на лбу от волнения потом, я постучал. Мне открыла не очень приветливая пожилая женщина, объявившая, что Мириам уехала домой, во Фрунзе, не оставив адреса, как я того и ожидал. Женщина вручила мне коротенькую прощальную записку.

И теперь, шестнадцать лет спустя, мне не хочется вспоминать и тем более написать эти слова, полные печали, заботы и ласки, любви и нежности.

В записке девушка предупреждала, что она поедет не во Фрунзе, как если бы знала, что я поеду её искать. Но если я смог бы поехать ненадолго во Фрунзе, то искать её по городам Средней Азии, будучи привязанным к военкомату офицером запаса в войну, я, конечно, не мог, и я никогда ничего не узнал и не услышал о странной и чудесной девушке, несмотря на все попытки.

Много раз я задавал себе вопрос — откуда было это чувство безусловного доверия, интуитивной веры в Мириам без всяких вопросов, без обязательного требования разъяснить всю эту таинственность её поведения?

Сначала, конечно, от ощущения полнейшей чистоты её тела. Я очень брезглив и наделён острым обонянием — малейший неприятный запах, или звук, или жест может убить чувство или, во всяком случае, надломить что-то, оставить трещину, которая потом, при повторении, неизбежно разрастётся. Иногда просто сам на себя негодуешь, какого пустяка достаточно, чтобы разрушить многое из только что созданного очарования. И если я, брезгливый и до смешного чувствительный в страсти человек, мог с абсолютной полнотой принять девушку — значит, так оно и было, значит, Мириам и была той на редкость чистой душой и телом женщиной, которой можно спокойно вверить свою собственную душу.

На её абсолютную и беззаветную открытость можно было ответить только тем же. Никогда не мог ни на одну секунду я подумать о лжи, неискренности, не говоря уже о более гнусных мужских предположениях вроде опасности алиментов, заразы и прочих подлостей — девушка не могла быть затронута ни одним из этих подозрений. Может быть, ещё более важную роль сыграла абсолютная несвязанность и не-обязанность друг другу, главной линией прошедшая через всю нашу близость. Именно об этом чувстве полной свободы и независимости больше всего заботилась девушка!

И всё же без малейшего колебания я отдал бы не только всё, что имел, но и душу, и тело, и жизнь за неё, если бы понадобилось или если бы пришлось...

Но ей не понадобилось, и мне не пришлось. И от этого ещё больше усилилось ощущение какой-то нереальности, «неземности» всего происшедшего. Может, и впрямь Мириам была богиней любви и страсти, посланной мне, простому смертному, за непрестанные поиски любви и прекрасного в течение всей жизни, за нежадные, неэгоистичные встречи, за печальные разлуки со всеми любимыми, за утраты мимолётного прекрасного? Кто знает.

Богинями» я называл полушутливо женщин, привлекающих сразу эротическое внимание. Такие были Люда, Мириам, Валерия.

Эта история действительно последняя из серьёзных приключений, так как случилась накануне моей самой большой и последней любви к Т.И.Ю., ставшей моей женой — Т.И.Е.

В 1950 году я был в каком-то необычном, переломном состоянии. В пятый раз меня сразила моя таинственная периодическая болезнь, и после четырёх лет монгольской экспедиции я в этот раз сильно ослабел и впал в блаженное состояние, близкое смерти, когда организм перестаёт бороться и медленно отдаёт свои жизненные силы без тревоги, борьбы и желаний.

Всё же я выздоровел к весне и, как всегда после близости к порогу небытия, пришло острое внимание, напряжённое восхищение жизнью. Я даже участвовал в первомайской демонстрации 1950 года и тут впервые увидел маленькую девушку, недавно поступившую к нам в ПИН[84] и работавшую машинисткой в подвале института. Она восхитила меня соответствием моим вкусам и мечтам — большеглазая, с сияющими добрыми серо-зелёными глазами, длинными загнутыми ресницами, прямым идеальным носиком и ртом с короткой верхней губой, как у очень милых детей. Её круглое лицо было совершенно античного типа — с твёрдым профилем, не выступающим, но твёрдым подбородком, большим расстоянием от уха до глаза по скуле, высокими, аристократически поставленными ушками. И волосы, лёгкие, но густые, очень тёмные, почти чёрные, с пепельной подцветкой (потом оказалось, что, выгорая на солнце, они приобретают медный отлив).

И все эти драгоценные черты сочетались с фигурой индийской статуэтки-читрини — тонкоталийной, широкобёдрой, с высокой грудью «дискоидной», то есть с широким основанием и не очень выступающей. В её лёгком тонком платье я видел, что линия бёдер описывает идеальную выпуклую дугу, без некрасивых «вмятин» в самом широком месте.

Всё это я, конечно, собрал воедино позже, но первое впечатление драгоценной находки было неотразимо сильное и глубоко