Время женщин - Елена Семеновна Чижова

бы ко мне, и, в отличие от тебя, я бы ответила — да. — Она усмехнулась с отвращением. — А уж потом, после состоявшейся защиты, я положила бы заявление на стол, потому что, даже не найдя против меня ни одного аргумента, Б.Г. понял бы все и подписал бы мою бумажку, потому что мы оба не смогли бы дальше как ни в чем не бывало». Она замолчала, подняла к губам свою чашку и глотнула.

«Вчера я вызвала Федю и потребовала — показать, — щека дернулась брезгливо. — Выворачивался, как змея под вилами. Если он желает свободы…» — она поднялась. В темноте раздернутого окна гасли ее волосы — тускнеющим золотом. Она заговорила, не оборачиваясь: «Я понимала, что это будет плохо — откуда взяться? Сам он ничего не умеет. Я же с ним — до потери голоса… — ее потерянный голос стал хрипловатым. — Этой пьесе место в кабаке, не из самых взыскательных. Она — на потребу. It's about…14» — она запнулась. Если бы она начала по-русски, она бы выговорила до конца, но теперь, не сумев выговорить, она не пожелала переводить себя — из гордости. Она отпустила подоконник и вернулась.

«Я отсмотрела. До тех пор, пока я нахожусь в школе, этого они не покажут. Если они считают это настоящей жизнью, если это их волнует — пусть волнуются на ближайшей помойке. Настоящая жизнь, — она обвела глазами стены, — гаже и мерзостнее того, что он может себе вообразить, но уж если бы… я показала бы ему, как это надо ставить, чтобы у всех потекли жирные слюни… Будь он взрослым, — она заговорила звонким, неверным, не своим голосом, — я набила бы ему морду». Теперь она говорила своим, как будто, примерив на себя тех и других, дошла до слов автора: «Когда этот ребенок вырастет, лет через пятнадцать, он сумеет вывалить из себя все, что в нем накопилось, чтобы все захлебнулись в блевотине. Дети — страшные существа», — она замолчала и сделала глоток, держа руку на отлете. Оставляя всех детей, она уходила и от меня. Она снова замолчала, но слова, которые она произнесла неузнаваемым голосом, кружили надо мной — страшные и чужие. Слова влезли в чужую шкуру, обернулись ко мне изнанкой, о которой — до ее ломкого голоса — я не знала. Их изнанка означала другую жизнь, в которой не слышат слова и не протягивают колготки, чтобы — поочереди. Один из нас должен был выйти из-за занавески на свет, с голыми ногами. Он или я.

«Дети — оборотни, — она сказала очень тихо, словно боялась прервать меня. — Их лица бывают прекрасными, так, что щемит сердце, а в следующий миг они оборачиваются, и их обратная сторона — беспросветна, потому что даже дети не начинают с нуля. Я не знаю: может быть, если бы вы достались мне младенцами… Если ты думаешь, что ты — исключение…» Она смотрела на меня новым взглядом: восхищенным и неприязненным, словно я, сидящая перед нею, была всеми детьми. У меня не было времени. Время становилось мною, вливалось в меня, заливало мою пустоту: «Я сама. Я сама пойду к Б.Г. и все расскажу». — «Неужели? — она спросила высокомерно. — Как же ты пойдешь, если уже сейчас они считают тебя моей…» Я знала, что она сейчас скажет. То, что они не посмели произнести: холуйка, рабыня, прислужница, прихвостень, подпевала. Она смотрела на меня их глазами, словно это была наша первая репетиция, и она коротко, но точно проигрывала то, что я должна была поставить сама. В этот миг, который длился, я была всеми детьми; но и она была — всеми ими. Мы смотрели на пустой стол. На нем лежали листки современной пьесы, пьесы нашего времени, которую я должна была поставить в переводе. «Я знаю, — в первый раз я перебила ее. Моя рука крепко держала листки. — Я пойду не одна, с девочками, мы пойдем вместе». — «Если вы все-таки соберетесь, — она заговорила медленно, как будто обдумывала сцену, — прежде чем войти в кабинет Б.Г., позови меня. Чтобы я была свидетелем», — она смотрела вперед, дальше, чем я могла заглянуть. «Да», — теперь я ответила ясно, как должна была ответить, если бы досталась ей младенцем. Горечь и гордость проросли в моем взрослеющем сердце. «Пойдем, я провожу тебя до остановки», — она подняла глаза на часы, висевшие на стене, словно теперь, услышав мой ясный ответ, засекла время.

Заоконная темнота, погасившая рыжеватые волосы, стояла по сторонам тропинки, по которой она меня вела. Бессильный свет дальних, едва горевших окон не достигал дороги. Черные кусты, облитые синеватым инеем, тянулись вдоль. Я шла, стараясь ступать ровно, но нога то и дело соскальзывала — за край. Она шла впереди. Ее ноги ходили по этой тропинке каждый день — взад и вперед: в школу и из школы.

Остатки торта, который ели все…

К десятому классу нам было не занимать хитрости. Конечно, технический уровень нашего лингафонного кабинета был далек от совершенства, но и мы изрядно наловчились. По едва заметным шорохам и далекому пощелкиванию мы умели определять момент подключения. В те, наши времена — умение нелишнее. Уловив, прослушиваемый вещал вдохновеннее, остальные впадали в слегка расслабленное бормотание. Мы начали как всегда, близко к тексту. Иркин голос, стертый наушниками, вступал в нужных местах. Голоса, падавшие на мембрану, становились жухлыми. Живыми были только часы, висевшие на стене перед моими глазами. Ф. не смотрела на меня, не взглянула ни разу. Она смотрела вперед, выше нашей парты, как будто между ее глазами и целью лежало пустое пространство — ничейная земля. Нанизывая пустые слова, я следила украдкой. Со стороны — из моей ничейной полосы — могло показаться, что она прислушивается к одной из пар. За это говорили ее глаза: в них стояла сосредоточенная пустота, с которой она всегда слушала наши ответы. Но брови, сведенные на переносице, наполняли пустоту ожиданием: ее напряженное ожидание относилось к другому. Другое бежало в ней, как огонек по бикфордову шнуру. Скорее машинально я оглядела быстрым взглядом. Нас было восемь человек, четыре пары. Никто — ни одна из пар — не выказывал вдохновенного усердия. Подключения не было. Мы все вещали в пустоту. Диалог закончился. В таких случаях полагалось начинать сызнова, поменявшись ролями. «Ты на физру идешь?» — Ирка спросила, стараясь не шевелить русскими губами. Какая-то мысль, которую я не успела поймать, шевельнулась в моих наушниках. Один раз в месяц девочкам разрешалось пропустить. Раньше Нина Ивановна